В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Соколов включил свет, сел на кровать, разглядывая Ганина с угрюмым любопытством.

— Заело? Мужик, Соколов, и ты. Мужик. И никуда от этого не денешься.

— Давай-ка лучше поборемся, — неожиданно для самого себя предложил Анатолий Петрович с мрачным лукавством.

— Не связывайся со мной, Анатолий. Ты хоть и жилистый, а против меня не устоишь.

Соколов все с тем же мрачным лукавством сорвал с Ганина одеяло. Он с удовольствием понадавал бы Аркадию Денисовичу тумаков, как это иногда случается в шутливых потасовках. И тогда, глядишь, все свелось бы к этакому запоздалому озорству мужскому: дескать, бог с ним, забудем и чин свой, и возраст, коль скоро оказались один на один без соглядатаев.

Но Ганин разгадал маневр Соколова:

— Не хитри. Я не забыл, с чего начал, и знаю, чем кончу. Хоть и хмельной, а свою тактику и стратегию знаю.

— Пошел ты к дьяволу со своей тактикой и стратегией. Я буду спать.

Соколов выключил свет, повернулся к стене, натягивая одеяло на голову.

— Не уснешь. Так вот я о Светлане. Пригляделся к ней в одной совместной командировке. Бог ты мой, думаю, да что же такое в тебе имеется? Рукой вот так как-то поманит, и не надо рвать голосовые связки, стучать о графин или в колокольчик звонить — молодежь сама к ней прямо, как к магниту, так и тянется. На иную бабу посмотришь, и тебя прежде всего это самое... мужское начинает мучить. Забываешь, кто она, что она, чья она жена, бабу и только бабу в ней видишь...

— Это уж кто на что способен...

— Что верно, то верно. Так вот... нельзя сказать, чтоб я и на Светлану поначалу не теми глазами посмотрел. А почему-то устыдился. Стал похож на того охотника, который с лету бил любую птицу, а тут вдруг такое чудо увидел, прицелился и оробел, да еще по сторонам огляделся... не целится ли кто-нибудь с другой стороны. Одним словом, уберечь ее захотелось от возможных там всяких посягательств моих грешных собратьев по нашему сильному полу, в том числе, между прочим, и от тебя. Как представлю себе, что ее кто-нибудь целовать может, — в глазах темнеет. Ревновать стал даже к этим желторотым парням, которых она вокруг себя закручивала... Да как вы смеете на нее глаза пялить, за руки ее хватать? Если есть одна такая на тысячу грешниц — уже хорошо, уже всю эту тысячу считать можно, что им здорово повезло, женская честь их, так сказать, имеет самую высшую марку.

Соколов поймал себя на том, что он слушает Ганина очень внимательно. Не выдержал, сказал насмешливо:

— Беллетрист, и только. Уж больно складно повествуешь.

— Дальше еще складнее будет. Слушай в оба уха. Ворочал я в душе, ворочал всякое такое, что натворила во мне Светлана, сама того не зная, и открытие сделал. Э, оказывается, я не просто мужлан, которого почти всякая юбка волнует, а в чем-то еще чистый человек. А потом испугался. Ветром вроде бы на меня повеяло, молодым таким ветром из юности. Первая любовь вспомнилась, перед уходом в армию. Была она у меня короткая, эта любовь, месяца два, не больше. Женился на другой. Взяла меня знойная дама бабьей грешной силой. Не та оказалась сила. Расстались. Так вот, гляжу на Светлану и думаю... тратит, чудачка, тепло свое душевное на сотни этих юнцов и девчат, а что касается того особенного... женского... к кому-нибудь одному, пожалуй, нет в ней этого чувства...

Ганин сел на кровати, закурил и вдруг спросил в упор:

— Или ты разбудил? Ну, отвечай! Эх, задушил бы я тебя сегодня, если б знал, что ты ее хоть пальцем тронул.

— Иди ты...

— Да, да, задушил бы. С Ганиным, брат, шутки плохи. Вот такая она у меня нынче трудная жизнь. Да и у тебя не легче. А после сегодняшнего разговора станет и того тяжелее. Учти, я все вижу, все понимаю. И не вздумай что-нибудь такое... морочить ей голову. Даст бог, найдет себе ровню из своего поколения...

— А может, я еще больше тебя желаю ей того же?

— Ну хватит. Высказал тебе свое, и ладно. Была, значит, к тому потребность.

Ганин умолк и удивительно быстро уснул, храпел во сне отчаянно. Анатолий Петрович с тоской обреченного поглядывал в его сторону, наконец разбудил. Аркадий Денисович ошалело вскинулся и через минуту опять захрапел. «Вот он, сон праведника. А ты, грешник, ворочайся. — Анатолий Петрович закрыл голову подушкой, но это не помогло. — Ишь ты, он, видите ли, на скучных совещаниях занимался созерцанием самой красивой женщины города...»

О Надежде Ипполитовне Соколовой действительно шла такая слава. Анатолий Петрович часто видел, как мужчины останавливали на ней взгляды, всякий по-своему, в меру воспитанности и чистоты помыслов. У иного взгляд был таким плотоядным, что Анатолию Петровичу невольно думалось: «На женщину и посмотреть-то надо уметь, дубина».

Надежда Ипполитовна рано осознала свою красоту; поняла она и то, что красота для женщины не только благо, но и опасность: и наветы возникают чаще, и поклонники умудряются чудовищно отравлять жизнь своим чрезмерным вниманием. Вела она себя строго, недоступно, умела приводить в чувство пошляков, невзирая на чины и ранги.

И все-таки Надежда Ипполитовна была избалована пристальным вниманием к себе. Она могла мгновенно выйти из берегов, если ее не пригласили на тот или иной прием, не посадили в президиум, не выбрали в руководство какого-нибудь вновь возникшего общества или не включили в очередную делегацию для поездки в столицу, за рубеж. И конечно же, она была особенно требовательна к мужу; пусть только забудет преподнести хоть самый пустячный подарок к тому или другому празднику, забудет встретить ее с цветами на вокзале.

О Светлане как о возможной сопернице она узнала тогда, когда приятельницы прожужжали ей об этом все уши. На их доносы она шутливо махала руками, смеялась, приговаривая: «Анатолий влюблен в другую женщину?! Да полно вам, бросьте плести несусветную чушь. Он мой, мой раб навеки». За глаза приятельницы называли ее до нелепости самоуверенной, ослепленной собственной красотой.

А когда она была вынуждена признать, что между Анатолием Петровичем и Светланой действительно происходит нечто непонятное, несколько дней смотрела на него озадаченно и наконец сказала:

— Ну, ну, поразвлекайся. Только совет мой: не заходи слишком далеко. Знаю я вас, мужиков, потеряют голову на один какой-нибудь час, а потом расхлебываются всю жизнь, особенно если он лицо ответственное, — загадочно добавила, мило грозя пальчиком. — Знаю я этих ответственных... Вот, к примеру, редактор газеты Валентин Семенович. Ох и тонкая бестия! — Села к зеркалу, минуту собой любовалась, принялась примерять сережки. — Но воспламеняется, как порох. Признаться, мне стоит немало труда остепенять его... Да, забыла тебе сказать, через полмесяца я еду по делам Советско-Югославского общества дружбы в Белград. Между прочим, редактор газеты тоже едет...

— Скажи пожалуйста, какое счастливое совпадение.

— Ты хотя бы для виду нахмурился, встревожился, — не переставая разглядывать себя в зеркале, сказала Надежда Ипполитовна. — И всегда ты был вот таким холодным. Впрочем, я, кажется, тоже никогда по тебе с ума не сходила. И вообще, так никто меня до этого состояния и не довел. Вокруг себя сумасшедших видела, неприятное, жалкое, скажу тебе, зрелище. — Перекинула волосы со спины, закрыв лицо, осторожно раздвинула их. — А как я мечтала о любви сумасшедшей лет уже так в пятнадцать, шестнадцать!