Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов: читать начало книги онлайн

Впервые Черчилль побывал в Белом доме ровно сорока одним годом раньше. В декабре 1900 года двадцатишестилетний автор только что опубликованного бестселлера «Бурская война» – хроники дерзкого побега бывшего военного корреспондента из южноафриканской тюрьмы – приехал в США с лекционным туром. Туры такие были делом прибыльным, и Черчилль продолжал им заниматься вплоть до середины 30-х годов, когда журналистика, писательство и публичные выступления являлись для него главным источником дохода. Мало того, что его писательская слава достигла Америки, так еще и незадолго до этого, в октябре 1900 года, Черчилль был впервые избран депутатом Палаты общин английского парламента. Для восходящей политической знаменитости посещение Вашингтона было делом обязательным; ближайшим контактом Черчилля в американской столице был сенатор от штата Нью-Йорк Чонси Депью, который познакомил его со своим соратником по Республиканской партии только что избранным на пост президента Уильямом Маккинли. Их встреча тогда, впрочем, осталась почти незамеченной.

Зато четыре десятилетия спустя, в конце 1941 года, приезд Черчилля уже в ранге премьер-министра широко освещался в американской и мировой прессе. Он пришелся на первые недели вступления Соединенных Штатов в войну, и международное внимание было приковано к двум демократическим лидерам и к тому, что может стать предметом их дискуссий. Стратегия. Тактика. Командование. Мобилизация. Ресурсы. Снабжение. Логистика. Обсуждению подлежало все – любая деталь, каждая проблема и методы ее решения. Выбранное для двусторонней встречи кодовое наименование «Аркадия» вызвало у некоторых современных наблюдателей ироничные комментарии – пасторальные идиллические аллюзии казались в военное время малоуместными. Министр по делам Индии в британском правительстве Лео Эмери, ярый противник политики умиротворения в парламенте, записал у себя в дневнике 27 декабря 1941 года: «Мне представляется, что поездка Уинстона [в Вашингтон] подстегнет американцев, которым надо самым серьезным образом переходить к наступательной политике. До сих пор все их отношение было крайне робким и нерешительным».

Праздничные дни, на которые пришелся визит, породили ощущение несовместимости религиозного ритуала и суровой насущности обсуждаемых светских проблем. Рождественское приподнятое настроение шло рука об руку с тревожными предчувствиями. Необходимость одновременно соблюдать вековые традиции и решать проблемы текущей политики сблизила премьер-министра и президента; под пристальным взглядом журналистов и фотовспышками они стали единым символом общего дела защиты западной цивилизации. В предшествовавшие встрече недели оба подчеркивали, что сражаются вместе, бок о бок. Многие изоляционисты из Комитета «Америка – прежде всего», самой яркой фигурой из которых был знаменитый летчик Чарльз Линдберг, быстро переменили свою антивоенную позицию. Люди по всей Америке с энтузиазмом восприняли беспрецедентный для военного времени политический саммит. Газеты писали, что родители двух пар мальчиков-близнецов из Айовы и Луизианы назвали своих новорожденных детей Уинстон и Франклин. Имя Уинстон давали многим мальчикам, родившимся в эти праздничные дни.

К моменту прибытия Черчилля в Вашингтон Белый дом перешел на военное положение. Меры безопасности как в самом здании, так и вокруг него были беспрецедентными. В своей книге «Специальный агент» Фрэнк Уилсон, глава Секретной службы США с 1936 по 1947 год, подробно описал быстрое развертывание защитных мер в Белом доме. Численность ответственного за охрану президента персонала – полицейских в Белом доме и вокруг него, сотрудников Секретной службы, стоящих в охране морских пехотинцев – была мгновенно увеличена более чем вдвое. Часовые с автоматами круглосуточно следили за небом, на крышах правительственных зданий, в том числе Белого дома, были установлены батареи зенитной артиллерии. Для затемнения на окнах появились черные шторы. В каждой комнате были размещены мешки с песком и лопаты для тушения пожара. Всем сотрудникам Белого дома были вручены противогазы, даже к спинке инвалидного кресла самого президента был прикреплен противогаз. Уилсон рассказывает, что в Белый дом была проложена «секретная железная дорога», по которой Рузвельт и некоторые его гости могли приезжать и уезжать «тайно, быстро и безопасно». Кроме этого, на службу президенту был поставлен бронированный пуленепробиваемый лимузин, конфискованный ни у кого иного, как у известного гангстера Аль Капоне по прозвищу «Лицо со шрамом». Проход пешеходов по той стороне Пенсильвания– авеню, где располагался Белый дом, был закрыт, и бригады рабочих быстро вырыли тоннель, соединявший подвал Белого дома с подвалами находящегося рядом здания министерства финансов, поспешно оборудовав там временное бомбоубежище. Черчилль, по словам Уилсона, выразил явное неудовольствие шумом из-за круглосуточных строительных работ, и на время визита премьер-министра их сократили до 16 часов в сутки. (Более надежный постоянный бункер со стенами и потолком трехметровой толщины был введен в строй под восточным флигелем Белого дома в начале 1942 года.) Секретная служба оборудовала в Вашингтоне десять безопасных помещений, в каждое из которых можно было быстро перевезти президента в случае, если столица окажется под ударом. Тем не менее жизнь в Белом доме била ключом. Как писал в своей книге «Дом президента» американский историк Уильям Сил, «каждый день через здание проходило до тысячи человек».

С учетом первоочередных соображений безопасности о прибытии Черчилля и в США, и в Британии было объявлено только тогда, когда он уже находился в надежном укрытии за воротами Белого дома. (Интересно, что в официальном пресс-релизе Белого дома говорилось, что в центре «переговоров» будет «разгром гитлеризма во всем мире», а Перл-Харбор не был даже упомянут.) Из-за официальной секретности и добровольно взятых на себя самоограничений прессы график передвижений премьер-министра оставался для широкой общественности тайной. Также под секретом держалось и место его пребывания.

Пресс-секретарь президент Стивен Эрли не соврал, хотя и был не полностью откровенен, когда сказал журналистам, что Черчилль «прибыл по воздуху, и на аэродроме под Вашингтоном его встретил президент». Об этом не сообщалось, но на самом деле Рузвельт ожидал самолет с Черчиллем на военной авиабазе Анакостия в нескольких милях от Белого дома. Газета Washington Post в номере от 23 декабря на первой странице процитировала слова Эрли, но тут же, на этой же странице, опубликовала репортаж своего корреспондента: «При своем появлении в столице вчера поздно вечером Черчилль был одет в темно-синий морской бушлат и синюю морскую фуражку, запомнившуюся нам по фотографиям с морской конференции [ранее в 1941 году] с мистером Рузвельтом. Это одеяние позволило некоторым наблюдателям предположить, что Атлантический океан он пересек на корабле, ограничив свой перелет только Американским континентом». Журналисты уже пристально следили за гостем.

В своей книге «Спасибо, Мистер президент» Мерриман Смит, многолетний корреспондент агентства United Press при Белом доме, вспоминал, как администрация соблюдала повышенную секретность в годы войны. Правила, относившиеся к Рузвельту, распространялись и на Черчилля, когда он был в Соединенных Штатах. Эрли инструктировал журналистов: «Думайте о нем [о президенте] как о военном корабле и сообщайте о его движениях с такой же осторожностью, с какой вы пишете о передвижении одного из наших кораблей по морю». Самые что ни на есть публичные фигуры, оба со здоровой склонностью к осознанию собственной значимости, Черчилль и Рузвельт конечно же хотели максимального освещения себя в прессе, но – по мере возможности – на своих собственных условиях. Принятый прессой обет молчания и журналистская солидарность в сдержанности в военное время помогали определять меру и тон представления миру президента и премьер-министра.

Меры безопасности распространялись и на приходящие в Белый дом письма и посылки. Сотни американцев восторженно приветствовали приезд Черчилля; многие, зная о его пристрастии к курению, коробками посылали ему сигары, которые, как они надеялись, должны были скрасить его времяпрепровождение с президентом. Однако, к сожалению адресата, из-за опасений, что в табаке могут содержаться взрывчатка или яд, сигары эти не курились, а сжигались. Другие, менее потенциально опасные подарки, типа мягких игрушек или наборов красок, распределялись по больницам или благотворительным организациям.

В какой-то момент во время визита Черчилля корреспондент газетного синдиката North American Newspaper Alliance был допущен в британское посольство для ознакомления с многочисленными письмами, открытками и подарками, приходящими на имя премьер-министра после его прибытия. «В одном углу, – писал репортер, – были составлены сигарные коробки – в общей сложности пять тысяч сигар; в другом колонна высотой с метр из писем, пришедших мистеру Черчиллю от незнакомых людей». Перечисление содержало еще восемь полноценных абзацев: «портрет Франклина Рузвельта, сделанный на пишущей машинке», «мешок лимской фасоли», «картонные упаковки яиц», «бутылка коньяка “Наполеон” 1813 года», «две бутылки коньяка 1848 года», «феска масонского ордена Шрайнеров, принадлежавшая дальнему родственнику матери Черчилля». Американцы, восторгавшиеся мужеством Черчилля под вражеским огнем и его ораторским искусством, хотели посредством личных подарков выразить восхищение человеком, которого они знали только по газетным репортажам, радиопередачам или новостным киножурналам. Джон Мартин, личный секретарь премьер-министра во время его поездки в Вашингтон, сохранил среди бумаг конверт отправленного из Бостона «ЭКСПРЕСС-ДОСТАВКОЙ» письма с простым адресом:

Черчиллю Великолепному

Белый дом,

Вашингтон, округ Колумбия

Шумихе вокруг визита британского лидера предшествовали недели тщательной подготовки. В книге «Великий альянс», третьем томе своей шеститомной «Второй мировой войны», Черчилль признавал, что решение о встрече с Рузвельтом он принял на следующее утро после бомбардировки Перл-Харбора. Король Георг VI мгновенно дал согласие на визит, а Рузвельт немедленно стал волноваться об опасностях трансатлантического путешествия Черчилля, особенно на обратном пути, когда уже весь мир будет знать, что тот находится в четырех тысячах миль от родной Британии.

Сам Черчилль, однако, ни секунды не колебался. В телеграмме Рузвельту 10 декабря он писал: «Мы не считаем, что на обратном пути существует серьезная опасность». Рузвельт ответил в тот же день: «Буду рад видеть вас в Белом доме» и в заключение в характерной рузвельтовской «стакан наполовину полон» манере приписал: «Новости пока нехороши, но они улучшатся».

Полный желания встретиться и упрочить столь нужный ему альянс, Черчилль отбросил все сопряженные с поездкой риски (мужество было в его природе) и начал собираться в дорогу. Незадолго до отъезда он позировал фотографу Военного министерства для так называемой маскировочной фотографии: в момент передачи пожертвования жене Клементине, возглавлявшей в то время кампанию Красного Креста в поддержку «Фонда помощи России».

Фотография была призвана составить впечатление, что Черчилль работает в Лондоне, а не преодолевает бурные воды Атлантики на борту линкора Duke of York, и была опубликована в британских газетах 16 декабря, уже через три дня после того, как британская делегация отправилась в Америку.

Предостережение о штормовой погоде на море далеко не в полной мере отражало те сложности, с которыми военные руководители Британии и их помощники столкнулись при пересечении Атлантического океана. Старший сержант британских ВВС Джеффри Грин, выполнявший обязанности помощника и стенографиста премьер-министра, вел подробный дневник о путешествии (и пребывании Черчилля в Вашингтоне), в котором писал, что недавно спущенный на воду корабль «трясло и болтало во все стороны». Штормовое море вынудило капитана снизить скорость с двадцати четырех узлов до шести-семи, в результате чего переход оказался намного дольше, чем предполагалось. Грин пишет, что при вызове в каюту Черчилля он заставал премьер-министра в постели, высказывающим недовольство тем, что плохая погода сокращает время его пребывания в Соединенных Штатах. В письме Клементине Черчилль писал: «Пребывание на корабле в такую погоду равносильно заточению в тюрьму – с дополнительным риском утонуть».

Единственным американцем, сопровождавшим премьер-министра в плавании, был Аверелл Гарриман – специальный посланник Рузвельта в Лондоне, ответственный за разработку программы ленд-лиза, призванной обеспечить Британию и других союзников необходимыми для ведения войны оборонными поставками. Гарриман тоже вел дневник – и в этой, и в последующих поездках. В своих записях он главное внимание уделял Черчиллю – что тот делал, что говорил, на что надеялся и рассчитывал. В одной из первых записей он отмечал, что «во время еды премьер-министр говорил, не переставая». Гарриман также приводил прямые цитаты из своих разговоров с Черчиллем. Так, 20 декабря Черчилль сказал: «От США зависит, будет ли эта война долгой или короткой» – и добавил: «Мы не должны недооценивать влияние вступления Америки в войну на народы всего мира. Они теперь будут знать, что конец может быть только один. И мы должны это использовать».

Этими словами Черчилль мог пытаться произвести впечатление на влиятельного американца со связами в Белом доме, но они совпадают со многими его высказываниями еще до Перл-Харбора, в которых он взывал к динамизму «великой Республики» – фраза, которую он часто повторял, – с просьбой произвести решающий перелом в борьбе со странами оси. Черчилль также понимал, что аристократичный, богатый, обладающий обширными связями Гарриман может обеспечить его всем, что было недоступно в Лондоне – от оружия и военного оборудования до предметов личного обихода. Во время этой поездки, в соответствии с записью секретаря Гарримана от 6 января 1942 года, премьер-министр получил «три дюжины шелковых чулок… для раздачи подарков по возвращении». Кроме шелковых чулок, когда британцы отправлялись в обратный путь, Гарриман обеспечил доставку восьми окороков виргинской ветчины Smithfield, на одном из которых была специальная пометка – «для супруги премьер-министра». Во время последующих визитов просьбы о предметах домашнего обихода из Америки только увеличились – даже от сотрудников лондонского офиса премьер-министра.

Клементина Черчилль, во всем значительно отличавшаяся от Элеоноры Рузвельт, прекрасно отдавала себе отчет, чем был занят ее муж в этот рождественский период. Свидетельство их откровенности друг с другом – письма. Еще на корабле он надиктовал послание на девяти страницах, начинающееся словами: «Вчера, в субботу, завершилась самая длинная неделя, которую мне пришлось пережить с начала войны». В этом письме, написанном накануне прибытия, – он начал сочинять его в воскресенье 21 декабря – Черчилль предельно откровенен, в какой-то момент он даже сообщает: «В районе Гибралтара нам удалось отлично уничтожить вражескую подлодку, всего за неделю семь штук. Это рекорд». Закончил письмо он 24 декабря уже в Белом доме: «С момента прибытия у меня не было ни одной свободной минуты, чтобы написать тебе. Все идет хорошо, и мои планы осуществляются. Американцы великолепны в своей широте взглядов». То, что ему потребовалось три дня, чтобы закончить личное письмо, начинавшееся словами «Любимая моя», является доказательством того, насколько он был занят в первые дни в Вашингтоне.

Элеонора Рузвельт, наоборот, вплоть до последнего момента пребывала в неведении о предстоящем визите высшего уровня. Об этом она с некоторым раздражением сообщала в своей популярной газетной колонке «Мой день», опубликованной в канун Рождества. На следующий день после прибытия Черчилля и его свиты в Вашингтон миссис Рузвельт написала в первом же абзаце: «Вчера утром я с опозданием пришла в Управление гражданской обороны, потому что президент, сохранявший таинственность вокруг того, что должно произойти в эти праздничные дни, наконец решил сообщить мне, что вечером к нам приезжают британский премьер-министр мистер Уинстон Черчилль и его сопровождающие. Ему не приходило в голову, что этот приезд потребует некоторой перестановки мебели и подготовки комнат к условиям, привычным для премьер-министра».

И хотя жену, с которой он прожил тридцать шесть лет, о прибытии гостей Рузвельт не известил, Уилсон в своей книге «Специальный агент» пишет, что президент еще «в середине декабря» сообщил ему о приезде Черчилля в Вашингтон. Более того, Генриетта Несбит, домоправительница и, несмотря на свои сомнительные кулинарные умения, главный повар Белого дома, утверждает в своем дневнике, что она узнала о визите раньше Первой леди, «20 декабря, когда была у парикмахера». Ее известил об этом секретарь, который сообщил новость по телефону вместе с довольно странным распоряжением: «Президент вдруг хватился когда-то лежавшей у нас на полу львиной шкуры, которую ему подарил [император Эфиопии] Хайле Селассие и которую я отнесла на хранение в [вашингтонский универмаг] Garfinckel's. Президент хотел, чтобы шкура опять лежала у нас полу, чтобы показать ее мистеру Черчиллю, и распорядился вернуть ее немедленно». Несбит, работавшая с Рузвельтами со времен Гайд-парка, отправилась за «пропахшим нафталином львом» и снова возложила «драгоценную шкуру на пол президентского кабинета».

В конце колонки миссис Рузвельт вновь вернулась к обсуждению визита, о котором она узнала в последнюю минуту. Гость приехал в Белый дом вместе с президентом в 6:50 вечера. Ужин был назначен на 8:45. И хотя в дневнике управляющего Белым домом указано «17 гостей», Первая леди называет только шестерых. «После ужина, – пишет она в заключение, – мужчины собрались в президентском кабинете, дамы же остались немного поговорить друг с другом, после чего разъехались по домам, затем отправили автомобили обратно – дожидаться, пока их мужья освободятся». Разделение мужчин и женщин было обычной (да, сексистской) практикой в те времена. Серьезные обсуждения, считалось тогда, должны вестись только низкими голосами.

Честная и своевольная миссис Рузвельт не боялась критиковать ни своего мужа, ни разделение мужчин и женщин. Ранее, в августе того же года, когда ее муж планировал тайную встречу с Черчиллем в заливе Плашенсия у берегов острова Ньюфаундленд, она столкнулась с такой же ситуацией. В своих мемуарах «Это я помню» она писала: «Мой муж, после многочисленных таинственных консультаций, сообщил мне, что отправляется порыбачить на канал Кейп-Код. Сказал он это с улыбкой, и я поняла, что говорит он мне не то, что на самом деле намеревается делать». Для описания обеих этих ситуаций – и визита в Белый дом, и Атлантической конференции четырьмя месяцами ранее – миссис Рузвельт употребляет слово «таинственный». Со временем, особенно в своих воспоминаниях уже после смерти мужа, в ее мыслях об Уинстоне Черчилле нет уже почти никакой таинственности. На самом деле и у Элеоноры, и у Клементины была, как мы увидим, глубокая затаенная настороженность по отношению к мужьям друг друга, и их мнения добавляют сложностей в любые оценки самих лидеров и в то, насколько откровенно они думали и говорили друг о друге.

В соответствии с дневником управляющего, Рузвельт 23 декабря отправился спать в час ночи. Восемью часами позже президент, премьер-министр и несколько избранных советников начали первую из пяти происходивших в тот вторник встреч – и это не считая совместных обеда и ужина. Черчилль приехал подготовленным. За время путешествия по Атлантике он надиктовал и отредактировал многочастный «меморандум» о будущем войны – так, как оно ему виделось, – и свое представление о стратегии ее ведения. С самого начала он хотел утвердить в глазах нового союзника свой опыт в руководстве боевыми действиями, обретенный в Первой мировой войне и с сентября 1939 года. Он также хотел удостовериться в том, что президент и его окружение (в особенности военные и представители Госдепартамента) понимают план действий, который, как он надеялся, будет принят.

Первая часть подробного меморандума была сосредоточена на «Атлантическом фронте», который, как утверждал Черчилль, заслуживает приоритетного внимания, хотя Америка подверглась нападению со стороны Японии, а не Германии или Италии. В первой части он ставит вопрос о важности Северной Африки, подчеркнув свою мысль курсивом: «Мы должны изо всех сил стараться захватить Французскую Северную Африку, и сейчас самый подходящий момент для нас использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства побуждения и давления на правительство Виши и французские власти в Северной Африке». В книге «Великий альянс» Черчилль пишет, что на первой встрече 22 декабря, еще до оглашения своего меморандума, он «немедленно поставил перед президентом и теми, кого он пригласил на встречу с нами, необходимость англо-американской интервенции в Северную Африку». Вопрос о том, как именно подходить к Северной Африке, обсуждался на нескольких встречах конференции «Аркадия». На самом деле англо-американское вторжение в Марокко и Алжир, произошедшее спустя почти год (в ноябре 1942-го) и получившее название «Операция “Факел”», стало первым крупным участием американской армии – на суше, на море и в воздухе – в европейских и североафриканских военных действиях против нацистов и их союзников. Во всех своих оценках в этой части Черчилль заглядывал на год вперед, предвидя предстоящие сражения. Он понимал, насколько радикально изменится ситуация с вовлечением Америки в войну на его стороне.

В книге «Великий альянс» Черчилль не упоминает, что напечатанная вторая часть его меморандума – это, по сути дела, четвертый документ, которым он заменил свой первый анализ «Тихоокеанского фронта» (все четыре документа можно найти в опубликованном правительством США в 1968 году, спустя четверть века после конференции, сборнике документов «Международные отношения США: конференции в Вашингтоне, 1941–1942, и в Касабланке, 1943»). И вновь, как и при рассмотрении ситуации в Атлантике, первостепенное значение имело то, чего можно ожидать в 1942 году. Двукратный Первый лорд Адмиралтейства, а также признанный историк, подчеркнул свои мысли курсивом:

«Мы не можем получить больше линкоров, чем те, которые сейчас имеются в наличии, на 1942 год, но мы можем и должны получить больше авианосцев. На строительство линкора уходит пять лет, но авианосец можно создать за шесть месяцев. Здесь есть поле для изобретений и изобретательности, подобных тем, которые помогли создать необыкновенные флоты и флотилии, сражавшиеся на реке Миссисипи во время Гражданской войны».

Черчилль часто пользовался своим детальным знанием истории Гражданской войны в Америке, чтобы донести свою точку зрения до американской аудитории.

Заключительная часть аналитического прогноза Черчилля касалась продолжения войны в 1943 году. Он был озабочен «доведением войны до победного конца в разумные сроки» и был конкретен в очертании определенных проектов, включая «наше намерение направить освободительные армии в Европу в 1943 году». Конечно, освобождение Франции – высадка в Нормандии, – получившее название «Операция “Оверлорд”» (overlord – повелитель, владыка), началось только в «День Д», 6 июня 1944 года, и Черчилль в своих военных мемуарах признавал, что «попытка пересечь пролив в 1943 году привела бы к кровавому поражению огромного масштаба, которое оказало бы неизмеримое воздействие на результат войны». Что примечательно в этом меморандуме в целом – на всех его шестнадцати страницах, опубликованных в сборнике «Международные отношения США», – это мастерское владение его автора деталями географии, состава вооруженных сил и планирования. Некоторые суждения – такие как возможность вторжения в западную Францию в 1943 году – оказались нереализуемыми из-за обстоятельств и условий того времени. Документы эти, без грамма снисходительного отношения, смело представляли решительный и целеустремленный военный ум союзнику, который только начинал вступать в глобальную войну. В 1940 году в Соединенных Штатах насчитывалось менее полумиллиона военнослужащих. К концу 1943 года их число превысило девять миллионов, а в 1945 году в американской армии было уже более двенадцати миллионов человек.