— Ваша светлость, позвольте отнести…
Ее голос, тихий и дрожащий, стал той спичкой, что поднесла к пороху.
— Стой.
Его собственный голос прозвучал чужим — низко, глухо, с опасной, шелестящей тишиной на краю. Он не кричал. Но в этом одном слове был лед и сталь, от которых у служанки застыла кровь в жилах. Она замерла на месте, не в силах пошевелиться.
Роан медленно, с той мертвой, хищной грацией, что была ему свойственна в самые страшные моменты, шагнул к горничной. Он не смотрел на нее. Его глаза, такие же золотые, как у ребенка на ее руках, были прикованы к дочери.
Он не забрал ее. Он просто… приблизился. Его рука, все еще занемевшая, поднялась, и кончики его пальцев дрогнули, почти коснувшись щечки Этельфледы. Прикосновение было таким же легким, как дуновение ветра, но в нем дрожал весь его мир, перевернувшийся в одно мгновение.
— Уходи, — прошипел он, не глядя на служанку. — Оставь ее.
В его голосе не было места возражениям. Только приказ. Только тихая, абсолютная ярость, кипящая под тонким льдом шока.
Горничная, не помня себя от страха, аккуратно, словно передавая взрывное устройство, вернула ребенка в его распахнутые, жаждущие принять ношу руки. И, не оборачиваясь, почти бегом выскочила из комнаты, хлопнув дверью.
Дверь захлопнулась, оставив его наедине с дочерью.
С его дочерью.
Он стоял, прижимая к груди маленькое, сонное существо, и смотрел в ее золотые, доверчивые глаза. Глаза, в которых он видел конец всей своей прежней жизни и начало чего-то нового, страшного и неотвратимого.
А потом его взгляд медленно, тяжело поднялся и уставился в глубь покоев. Туда, где была она .
Роан ненавидел ее за этот обман. Благодарил за дочь. Жаждал вытрясти из нее ответы и… боялся того, что услышит. Потому что где-то в глубине, под слоями гнева и боли, шевелилось что-то еще — признание ее силы. Той самой силы, что позволила ей выжить. Перехитрить его. И это бесило его и… вызывало жгучее, невыносимое любопытство, похожее на одержимость.
И в этой накрывающей его лавине он мог делать только одно — то, что умел лучше всего. Работать. Копаться в фактах. Выискивать правду в паутине показаний и улик. Это был его механизм выживания, его способ привести хаос к порядку, даже если этот порядок был ледяным и беспощадным.
Ему нужно было знать. Все. Каждый шаг. Каждое слово. Каждое действие.
Все. ВСЕ. Что привело ее - их - к этому.
Он резко дернул за шнурок звонка. В дверях почти мгновенно возникла тень Лераша. Его обычно бесстрастное лицо было напряженным, взгляд — настороженным.
— Ваше святейшество? — голос Лераша был тише обычного, в нем читалась готовность к любому приказу, даже к самому безумному.
Роан встретил его молчанием. Его золотые глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас были подобны раскаленному металлу. Он изучал своего первого помощника, одного из немногих людей, кому он доверял, который когда-то докладывал ему о смерти Марисель Брамс. Смерти, которой, как он теперь подозревал, никогда не было.
Под взглядом Инквизитора Лераш занервничал еще сильнее, и может поэтому выпалил то, что не следовало .
— Ваша пленница.. беспокоится о ребенке. Она просила передать...
— Молчать.
Голос Роана прозвучал негромко, но с такой свирепой сдержанностью, что Лераш физически попятился на шаг, словно от удара. Упоминание о ней, да еще и в контексте ребенка, стало той спичкой, что поднесло к пороху.
— Ты отдашь все материалы по делу барона Фроба Вильту. Передашь ему, что дело переходит в его ведение. Полностью. А затем... — он сделал маленькую, выразительную паузу, — ...ты отправишься в столицу. Немедленно.
Лераш замер, его лицо вытянулось от шока. Это была не перемена задания. Это было изгнание. Немилость.
— Но, ваше святейшество... Я... В чем моя вина?
— Вина? — Роан издал короткий, сухой звук, ничего общего не имевший со смехом. — Я более не нуждаюсь в твоих услугах здесь. А теперь... — он повернулся к нему спиной, демонстративно прекращая разговор, — ...выйди. И пришли ко мне Вильта.
Лераш стоял еще несколько секунд, лицо его было белым как мел, глаза широко раскрыты от непереносимого унижения и страха. Он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он резко, почти машинально, щелкнул каблуками, развернулся и вышел, движения его были деревянными от потрясения.
Роан не проводил его взглядом. Он стоял, контролируя силу, чтобы не сжать дочь сильнее, чем нужно и не причинить ей боль. Гнев кипел в нем, густой и ядовитый. Он только что сжег мосты с человеком, которому доверял много лет. Но это было необходимо.