Затем другая рука сжала мою другую руку и вырывает меня из хватки мужчины. Тайсон встаёт между нами и одной рукой хватает мужчину за горло, а другой хватает первые два пальца руки, которая втянула меня в комнату.
— Прикоснись к ней ещё раз, и я убью тебя.
Я слышу несколько тихих щелчков, и мужчина воет, когда Тайсон бросает его на пол. Когда он провожает меня обратно в общий зал, я оглядываю его выпуклую руку и вижу мужчину на земле, сжимающего свою левую руку, первые два пальца которой оказались согнуты под странным углом и кровоточили. Сквозь раны были видны кончики белых костей.
Здесь нет врачей. Никаких лазаретов. Если он сам не вправит кости, он никогда больше не воспользуется рукой. Если у него нет антибиотиков, инфекция может его убить.
Я встретила понимание холодным утешением, учитывая, что тоже самое может случиться со мной, если я уйду слишком далеко от Тайсона. Или если следующий мужчина, которого мне придётся выбрать, окажется жестоким.
Тайсон тянет меня к лестнице. Его хватка не сильна, но я не думаю, что смогу вырваться.
— Больше так не делай, — рычит он мне на ухо, пока мы спускаемся по лестнице, а Мейси шла на шаг позади.
— Он схватил меня. Что мне оставалось делать, просто лечь под него?
Тайсон на мгновение выглядит растерянным.
— Нет. Если мужчина схватил тебя, ударь его кулаком, а не ладонью, левша. Пни его. Оторви ему яйца и вырви ему глаза. Я буду сразу за тобой, чтобы закончить работу. Но постарайся, чтобы тебя схватили.
Ой. Стоит перестать дразнить мужчин.
— Значит, я просто должна позволить ему так со мной разговаривать? — Конечно, я должна позволить ему так со мной разговаривать. Это не школьный двор, полный восьмилетних хулиганов.
— Слова не ранят, Одра.
С внезапным приливом ясности я понимаю, что он прав, в самом простом, буквальном смысле. И это всё, что у нас есть — основы. У нас есть еда и голод. День и ночь. Изнуряющая жара и леденящий кости холод. Боль и удовольствие в той или иной форме. Здесь всё просто, реально и очень легко понять.
Кроме правильного и неправильного. Хорошего здесь нет, а «плохое» измеряется по скользящей шкале. Принимать или ожидать секса в обмен на еду и кров — неправильно, но заниматься сексом силой — ещё более неправильно. Тем не менее, почему-то здесь, в поселении А, самое неправильное — это нападать на человека, который всего лишь пытается защитить своё неотъемлемое право принимать, или ожидать, или заниматься сексом в обмен на еду и кров.
Мораль — скользкий путь. Релятивизм — реальность. Это место — ад.
Как будто он знает, о чём я думаю, Тайсон нахмурился.
— Не ищи неприятностей, Одра. У нас уже их достаточно.
Его критика раздражает, но он прав.
— Какие у нас неприятности? — шепчу я, пока мы спускаемся по лестнице.
— Эти ублюдки дерутся за одну женщины. Они считают несправедливым, что у меня их две.
— В тебе есть некоторая ирония, — бормочу я. — Они преступники. Какое, черт возьми, им дело до справедливости?
Тайсон бросает на меня взгляд, который я не могу понять.
— Мы все преступники.
Я скрещиваю руки на груди и игнорирую комментарий, когда мы выходим с лестницы на первый этаж. Я не спросила его, что он сделал, чтобы его отправили на Родон, и он не спросил меня. Кажется, у нас есть какое-то негласное соглашение по этому поводу, и я не только не хочу об этом говорить, но и не хочу об этом думать.
Я здесь. Как я сюда попала, не имеет значения. Уже нет. Понимание — искренняя вера в это — единственный способ выжить на этой планете.
— И вообще, как этот ублюдок меня вообще услышал? Я думала, что я довольно тихая.
Тайсон весело посмотрел на меня.
— Ты не тихая, вовсе нет.
Моё лицо стало таким, будто я только что нырнула головой в раскалённую кастрюлю.