Костя весь урок отыграл вполсилы. Бегал, отдавал пас, но излишне не напрягался. Иногда даже ходил шагом, из-за чего несколько раз получил нагоняй от капитана. Теперь же он принял мяч в центре зала, поднял голову и увидел перед собой свободное пространство.
И Костя рванул! Совсем не так, как бегал предыдущие двадцать минут. Плечи вперед, глаза горят, шаги — прыжки, а руки заработали словно крылья. С его ростом и комплекцией это выглядело как разгоняющийся мусоровоз, остановить который сможет только стена или штраф гаишника.
Двое моих попытались его перехватить и не успели.
Кто-то заорал.
Костя вышел один на один с Пашей. Пашины перчатки поднялись, ноги согнулись, и он сделался ровно вдвое шире, чем секунду назад.
А Костя вложил в удар всю душу. И может быть, даже больше. Он бил с размаха, с доворотом корпуса, и с каким-то хитрым подвыверотом, словно брал уроки у мастеров шаолиня, и теперь настал час показать всем свое мастерство.
Мяч прошел под перчаткой, вильнул боком и влетел в сетку.
А кед взорвался.
Именно взорвался — другого слова я подобрать не смог. Подошва разошлась от носка до середины с треском, с каким отрывают скотч. Только громче. Верх лопнул по боковому шву, а задник отлетел отдельно и проехал по паркету метра два.
Костя по инерции сделал шаг.
И встал.
Правая нога у него стояла на паркете практически босая. Синий носок, а в нем дыра на пятке и вторая на большом пальце. Крупная, с рваными краями.
Кто-то охнул. Несколько человек громогласно расхохотались, потому что взорвавшийся кед выглядел и правда эффектно. Другие аплодировали шикарному голу.
Вот только Косте было не до того.
Шея и уши у парня налились ярко-красным цветом, и пятна поползли под ворот толстовки. Плечи дернулись вперед и вверх, спина согнулась, и он стал ниже сантиметров на пятнадцать, будто пытался сложиться внутрь себя. Голова опустилась.
Костя присел на корточки и начал собирать ошметки обуви. Подобрал задник, поднял кусок подошвы, стянул с ноги остатки ткани с завязанным в бантик шнурком и, держа все это в охапке, прижал к животу.
По сторонам он не смотрел. Ни на смеявшихся, ни на ворота, ни на меня.
Потом он коротко всхлипнул, выпрямился, дошел до скамейки, шагая босой ногой прямо по обшарпанным доскам, схватил рюкзак и вышел прочь.
Дверью за собой он не хлопнул. Просто прикрыл.
А я стоял и смотрел ему в спину.
Обида — вероятность 97%.
Но на что обижаться? Мяч в сетке, гол засчитан, счет девять-три, все честно, они победили.
Инвентарь тоже не пострадал.
Кед его собственный, а значит, никакой ответственности перед школой.
Выходит, дело в смехе.
Обиделся, что засмеялись. В семнадцать лет над людьми смеются каждый день, и большинство переживает это более или менее спокойно, но у некоторых, видимо, повышенная чувствительность. Я мог бы легко исправить это к следующему уроку в четверг. Поговорить с весельчаками, они извинятся, и вопрос закрыт.
Такая у меня получилась версия. Стройная, как и все предыдущие. Кто молодец? Я молодец.
Психо молчал.
Ни задания, ни подсказки, ни намека. Ни одной реплики, хотя порой он комментировал даже то, как я держу вилку.
— Психо.