— Чем скорее, тем лучше! — предложил Черкасский.
— Раньше Красной Горки никак не управиться; до поста немного уж осталось, — задумчиво проговорил Пронский.
— А какие такие приготовленья? К попу съездить да обвенчаться, вот и вся недолга.
— Надо все честь честью, — ответил Пронский, — я хочу всю Москву удивить, самого царя–батюшку позвать, иноземцев…
— А я так разумею, — выпивая разом вино и не глядя на Пронского, сказал жених, — что княгиня твоя этому браку воспротивствует и помехой будет.
Пронский закусил от досады губы.
— Не бабьего ума это дело! — мрачно подтвердил он.
— Теперь ее не легко скрутить! — вполголоса проговорил Черкасский, пожевав губами. — Федор–то Михайлович Ртищев вон в какую силу идет. Не даст небось родственницы–то в обиду.
— Я — муж ее и власть имею с дочерью соделать все, что только похочу, — гордо проговорил Пронский.
— Ну, против царя все равно ничего не поделаешь, — скептически заметил Черкасский, — а Алексей Михайлович, известно, слаб: кто у него испросит какой милости, он, по доброте сердечной, отказать не сможет. А Ртищев подластиться сумеет!.. Ведь вот молод, на десять лет младше меня, — с трудно скрываемой горечью произнес князь, — а куда шагнул? Ниже меня родом, а царь его своим приближенным сделал… А почему? Умеет ластиться, с иноземщиной дружит и даже, — шепотом проговорил он, нагнувшись к Пронскому, — с волшебством знается!
— Ну, мне он не страшен и с волшебством своим! — довольно равнодушно ответил Пронский, вспоминая, что у него против Ртищева есть у царя отличный козырь — боярыня Хитрово, с которой он никого и ничего не боялся.
Долго еще бражничали и беседовали князья, а бедная княгиня Пронская сидела у себя в светелке и внимательно с трудом разбирала Евангелие на древнеславянском языке. Время от времени она поднимала голову и чутко прислушивалась, не раздадутся ли знакомые ей твердые шаги мужа. Но наступала уже ночь, а он все еще не шел. Княжна давно, выплакав все слезы на груди у матери, легла спать и, разметавшись под кисейным пологом, вздрагивала во сне и пугливо вскрикивала. А княгиня, стоя у ее изголовья, творила молитвы.
XVI
ЛЮБОВНИКИ–ВРАГИ
Боярыня Хитрово только что вошла в свою комнату и, отдав шубку сенной девушке, села словно разбитая на лавку, которую она, по восточному обычаю, покрыла коврами. Она оперлась локтями на стол, положила голову на руки и осталась в такой позе, глубоко задумавшись.
Яркое весеннее солнце целым снопом золотых лучей врывалось через оконные стекла в комнату и придавало ей веселый, праздничный вид. Но боярыня не видела сегодня этого прекрасного утра, не любовалась первыми по–настоящему весенними лучами. На ее высоком лбу обозначилась глубокая морщина; углы рта как–то опустились, глаза тревожно смотрели куда–то вдаль, и все лицо точно поблекло, словно огонек, освещавший его изнутри, погас.
— Это страшно! — шептали ее побледневшие губы. — Лучше убить сразу!.. — Она внезапно остановилась и пугливо оглянулась. — Никого! — проговорила она и провела рукой по глазам.
Елена Дмитриевна только что навестила несчастную польскую княжну, после того как няня много раз напоминала ей об этом.
Княжну она нашла в ужасном положении, еще в худшем, чем она была за несколько месяцев до этого. Несчастная, видимо, таяла и молила своего мучителя, чтобы он дал ей умереть спокойно на солнце, дыша весенним воздухом. Но Пронскому нужна была ее смерть. Он боялся, что она оживет и выдаст его, и тогда весь его план, так искусно задуманный, с появлением этой претендентки на его имя погибнет. Убить ее он еще медлил, да и не хотел идти на убийственно мучить ее он считал себя вправе, раз она упорствовала и мешала ему. Он не привык стесняться с теми, кто становился ему поперек дороги.
Ванда все рассказала боярыне Хитрово и умоляла ее дать ей возможность уйти из подземелья.
— Воздуха! Солнца! На одно мгновение! И потом смерть, — рыдая и обливая слезами руки неожиданной посетительницы, говорила несчастная пленница.
Растроганная и потрясенная, Елена Дмитриевна обещала и ушла, твердо решив немедленно помочь узнице и спасти.
Но сцена в подземелье так подействовала на нее, вид княжны так поразил, что всегда сильная, твердая боярыня вдруг потерялась и упала духом.
Однако мало–помалу самообладание вернулось к ней; мысли связнее роились в голове; она стала ходить по комнате, потому что так ей легче думалось.
«Просить царя? — размышляла Елена Дмитриевна. — Но он казнит его!»
Как ни казался ей теперь отвратителен и страшен Пронский, но предать его, хотя бы даже и за страшное преступление, казалось ей недостойным ее. Ведь этот человек был близок ей много лет, она делила с ним радости и счастье; и хотя прежнее чувство к нему уже давно ушло, но все–таки предать его в руки палача она не была в состоянии!
И потом чувство самосохранения говорило в ней еще сильнее жалости. Этот человек и за нею, за безупречною боярынею Хитрово, знал кое–что, за что она могла бы ответить и подвергнуться страшной казни: быть живьем закопанной в землю.
За убийство мужа тогдашний закон так гласил: «Казнить преступницу, живую закопать в землю и казнить ее такою казнью безо всякой пощады, хотя бы дети убитого и ближние его родственники и не захотели, чтобы ее казнили; не давать ей отнюдь милости, держать в земле до тех пор, пока умрет».
И этот закон знала боярыня Елена Дмитриевна Хитрово, но преступление совершила. Так ей ли было судить князя Пронского за мучительство княжны польской, когда она сама отравила своего мужа–мучителя?
— Спасу княжну как ни на есть иначе, — прошептала она, холодея при мысли о муже, — Бог мне, может, простит мой смертный грех.
Боярыня всегда была богомольна, но со смерти мужа предавалась отчаянному покаянию, что, однако, не мешало ей пользоваться всевозможными благами жизни.