— Не виновата я пред князем! — упрямо возразила Матрена и, повернувшись, вышла из покоя.
— Избаловал ты ее, князь Григорий! — проговорил Пронский, проводив ее злобным взглядом.
— Больно верный она человек! — избегая взглядов Пронского, ответил князь.
— Думаешь, не знаю, что близкий она тебе человек. Глаз–то никому не отведешь! — с злой усмешкой продолжал Пронский.
— Д–да я и не отводил! — сконфузился Черкасский.
— Да не в том дело; а зачем бабе волю давать? Бабе дай палец — она захапает всю руку…
— Значит, теперь делу–то, сватовству–то, конец? — робко спросил Черкасский.
— А почему бы так?
— Ты осведомился насчет, значит, Матрешки моей. Так какой уж я теперь жених? — уныло ответил Черкасский. — Эх, бабы проклятущие, всегда все напутают! — вдруг озлобляясь, крикнул он.
— Это ты верно! — холодно возразил Пронский. — Но неужели ты думал, что я, просватав дочь, не знал, кому ее отдаю? — и он ядовито усмехнулся. — Женишка я ей выбрал отменного, долго выбирал… лучше тебя никого не нашел!
Черкасский самодовольно погладил свою бесцветную, жиденькую бороденку.
— Ты думаешь, не знал я о твоей зазнобе?
— Ну, какое уж! — протестовал Черкасский. — Старуха она!
— Знаю. Да домом и тобой во как ворочает! — и Пронский покрутил в воздухе рукой. — И девушками молоденькими тебя оделяет — я все знаю.
Как ни был свиреп и лют князь Григорий Сенкулеевич, но и его удивила страшная бессердечность князя Пронского, отдававшего свою единственную дочь за человека, заведомо распутного, сурового и уже почти старого.
Князь Пронский точно прочитал его мысли; он криво усмехнулся и ответил:
— Думаешь, мол, каков отец — зверь? А того не уразумеешь, что, значит, у отца причина есть свою дочь таким путем наказать.
— Ну уж, княже, не черт я в самом деле; женюсь на молодой, непорочной девице, остепенюсь наверно, разгул–то брошу. И заживем мы ладно!..
Пронский ухмыльнулся в бороду.
— Остепенишься в пятьдесят–то лет? Как же! Ну, да это дело не мое. Мое дело — выдать дочь замуж, а уж там ей видно будет, как с мужем жить.
— А что, она уже приехала? — заблистав узенькими глазками, спросил старый сластолюбец.
— Приехали вчера… она и… жена.
— Красивая дочка–то?
— Нельзя сказать чтобы очень, а недурна; да вот сам скоро увидишь. Посмотри, может, еще и не по нраву придется…
— Что ты, что ты, как это можно! — замахал руками боярин. — Молоденькая–то?
— Ну, так собирайся, что ли! — подымаясь со скамьи, сказал Пронский. — Лошади у ворот, мигом домчат.
Князь кликнул людей, переменил кафтан; он был уже в шубе и шапке, как вдруг его остановила Матрена Архиповна.
— Куда идешь, полоумный? — крикнула она. — Без разрешения лекаря в этакой–то морозище! Да не пущу я тебя, вот и все.
— Оставь, Матрена! — отводя ее руки, проговорил Черкасский. — Дело есть!
— Что ж, боярин, не скажешь какое? — насмешливо заметил ему Пронский, запахиваясь в шубу.