«Чем я виновата, — рассуждала иногда боярыня, отговев и отысповедавшись, — что мой мучитель довел меня до этого смертного греха? Терпела я, долго терпела, как тело мое белое щипал он, ирод мой, да косу мою русую дергал, да голодом меня морил… а потом и терпеть не стало больше сил».
Но там, в самом тайнике души, неумолчная совесть твердила ей, что жизнь и дана человеку именно для искуса и терпения и что, предавая тело на поругание и мучение, тем самым человек свою душу спасает. А красавица боярыня больше о своем теле думала, вот душу–то и погубила.
— Что сделано, то сделано! — вздохнув, прошептала она.
Иногда, под вечер или ночью, ей мерещилось старое, уродливое лицо умершего мужа, его остекленевшие глаза, с укором устремленные на нее; ей слышался иногда его хриплый голос, и она ощущала прикосновение его костлявых пальцев к своему круглому, полному плечу. Холодным дыханием мертвеца веяло на ее горячее лицо. Однако, будучи развитой по тому времени и умной от природы женщиной, она, хотя и с трудом, все–таки овладевала этими тяжкими ощущениями и объясняла себе это приливами крови к голове, тем более что она действительно часто страдала от головных болей, вызываемых полнокровием при отсутствии, по условиям тогдашнего быта, всякого движения.
— Спасу княжну, спасу! — твердила она, придумывая способ сделать это, но все было тщетно.
Вдруг ее глаза радостно блеснули: ей пришла блестящая мысль.
«Попрошу помощи у князя Джавахова! — подумала боярыня. — Он храбр, великодушен! А не попытать ли у Пронского? Уговорить его отпустить полячку на волю. Да где! Не согласится!.. Пуще только запрячет, бедную. Потом и не найдешь ее!»
Боярыня хлопнула три раза в ладоши. На зов явилась сенная девушка.
— Ступай, Аннушка, сейчас на Неглинную, найди дом царевны грузинской, а там спроси князя Левона Вахтанговича Джавахова? Уразумела?
— Уразумела, боярыня!
87
— Хорошо. Не забудешь, найдешь — получишь мой летник зеленый.
— А что сказать изволишь, боярыня, князю?
— Да, я и забыла! Скажи: боярыня кланяться велела и звать, мол, к себе его наказывала, дело–де есть… преважной степени и очень спешное. Ждут–де его сейчас. Поняла? Не собьешься?
— Как можно, боярыня?
— Ну, так ступай! Да покличь–ка ко мне Евпраксию. Одна девушка ушла, и немного спустя явилась другая.
Боярыня велела ей убрать горницу и принести свежую кисейную рубашку и летник из красного атласа. Облив лицо холодной водой, отчего ее побледневшие было щеки вновь порозовели, Елена Дмитриевна сняла кику и осталась простоволосая, что к ней удивительно шло, но что было совершенно противно обычаям страны. Принарядившись и сделав распоряжение, чем угощать гостя, она отпустила девушку и села к окну в нетерпеливом ожидании.
«Как–то доберется князь Левон? — думала боярыня, следя из терема за каким–то пешеходом, старательно лавировавшим между лужами. — Ведь не захочет показаться в грязном кафтане!»
И действительно, путешествие по Москве в весеннюю распутицу было крайне трудно. Ее узкие немощеные улицы тонули в непроходимой грязи. Весеннее солнце уже исправно делало свое дело — с крыш и желобов лились потоки воды и образовывали озера и реки среди самой улицы. В Кремле было сравнительно суше и чище, благодаря тому, что он стоял высоко, и еще тому, что во дворце пребывал царь, а следовательно, принимались хотя кое–какие меры к удалению грязи и потоков талой воды. Но добраться до Кремля было довольно трудно: колымаги проваливались чуть не до половины в промоины, лошади, залитые водою по брюхо и облепленные грязью, подолгу стояли на месте, не имея сил вытягивать громоздкие кузова тяжелых колымаг.
Думы Елены Дмитриевны были прерваны приходом Евпраксии, доложившей, что к ней пожаловал князь Пронский. В первую минуту Хитрово подумала было отказать незваному гостю, но потом рассудила, что грузинский князь еще не скоро приедет по такой дороге, а с Пронским нужно поговорить.
— Зови боярина, — приказала она девушке, и та открыла пред князем двери.
— Добро пожаловать, — приветствовала Пронского боярыня, кланяясь ему в пояс. — Что давно вдовы бедной не навещал?
Пронский был сумрачен; бросив шапку на стол и чуть кивнув Хитрово, он, нахмурясь, посмотрел на сенную девушку, робко стоявшую у притолоки, и резко, точно хозяин, спросил ее:
— Ты что здесь торчишь?
Девушка пугливо взглянула на боярыню и не тронулась с места.
— Евпраксия, ступай себе; принеси–ка нам медку… Боярину, чай, с дороги неможется, — холодно приказала боярыня.
Когда девушка скрылась за порогом, Пронский порывисто обнял Елену Дмитриевну и поцеловал в губы, но она грубо оттолкнула его.
— Не хозяин ты мой, чтобы так облапить.
— Что–то больно красива ты сегодня, — ответил Пронский, не замечая ее тона и любуясь ею. — Сарафан красный идет, что ли, уж и не разберу, право.
— Давно красы моей не примечал! — с невольной злостью в голосе возразила боярыня.