— Дел много было в это время, — ответил Пронский и, сев, провел рукой по волосам.
Елена Дмитриевна пристально взглянула на него, потом, всплеснув руками, вскрикнула:
— Куда бороду дел?
— Снял.
— Иль ты разум потерял? Ведь стричься боярам строго заказано; не знаешь разве царского указа: «Брады же иде–же не стричь»? Али боярства лишиться захотел?
Пронский пристально посмотрел на боярыню.
— А ты много по царскому указу действуешь? Вон кику скинула, простоволосая кажешься мужчине. Это по указу?
— Князь, я о тебе печалуюсь, — немного смутившись, ответила боярыня, — а по мне, пусть тебя царь наказует. Я ж чужим мужчинам не кажусь без кики.
— Ты вступишься за меня, — беспечно ответил князь. — А что, каков я без бороды?
Боярыня замялась. Худощавое бледное лицо князя без бороды стало еще тоньше и бледнее; холодные серые глаза еще резче выдавались на нем.
— Чего ж ты остригся? — повторила боярыня.
— Все иноземцы так ходят, — уклончиво ответил князь. — А ты скажи лучше, каков я?
Елена Дмитриевна рассмеялась.
— Смекнула я, чего ради ты остригся. Знать, иноземке какой понравиться затеял?
Пронский промолчал.
— А хочешь, скажу — кому? — пошутила Хитрово.
— А скажи! — пожал плечами князь.
— Царевне грузинской! — ответила Елена Дмитриевна и перестала смеяться. — Скажи, что нет?
— Несуразное говоришь, — отвернувшись, произнес Пронский, но его пальцы, барабанившие по столу, нервно вздрагивали.
— Давно я заприметила, что зазнобой пала краса царевны тебе на сердце. Но не думала я, что дерзость свою ты прострешь на любовь к царевне.
— Что ж, нешто худородный я какой? — глухо возразил Пронский. — А разве ты сама, боярыня, не дерзнула поднять глаза на…
— Замолчи! — сказала Хитрово, вся вспыхнув и встав со скамьи. — И ты можешь вторить судаченью да пересудам теремным? Стыдно, князь, сплетнями бабьими заниматься!.. Всем известно, что я — друг государыни–царицы и батюшки–царя, — внушительно закончила она.
— И я хочу быть другом царевны, — усмехнувшись, ответил князь.
Боярыня с изумлением глянула на него.
— О том мне смеешь говорить? — гневно спросила она.
— С тобой о том и совет держать пришел, — возразил Пронский, продолжая усмехаться.
— Я не потатчица таким делам, — гордо ответила боярыня й начала ходить по комнате.
В ней заговорила женщина. Она сама уже не любила князя и, может быть, еще вчера думала, как бы с ним разойтись тихо, без ссоры; но теперь, когда он ей в лицо говорил, что любит другую, что оставляет ее без сожаления, все женское самолюбие поднялось в ней; упорство отъявленной кокетки потребовало, чтобы поклонник был вечно пригвожден к ее триумфальной колеснице, и жадность собственницы заклокотала в душе. Ревность к сопернице заползла в сердце коварной змеей. Она забыла все свои добрые намерения относительно несчастной польской княжны, забыла даже князя Леона и вся была полна только мыслью вернуть к себе этого холодного, бессердечного мужчину, заставить эти стальные глаза загореться огнем желаний, увидеть этого гордеца у своих ног порабощенным.
И, казалось, эти мысли были написаны на ее выразительном лице; по крайней мере, князь отлично понял ее волнение. Самодовольная улыбка тронула его губы, и он произнес:
— Ну, а что же князь Леон, этот маленький грузин, часто бывает у тебя, боярыня? Впрочем, не отвечай, я вижу его гусли… Учит, стало, тебя играть на них?