— Может и из-за возраста, но те гридни, кои с ним в том походе были, сказывали, что Илия его в порубе держал, а когда тот вышел, то враз и переменился.
— И что? Волшба? А может Илия наоборот — из него беса выгнал?
— Не смешно, княже! Я Твердислава хорошо знал. Трусом он никогда не был. А тут при упоминании Илии у него аж глаз задёргался.
— Да уж, умеет племянничек людей пугать, — князь опять приложился к носику кувшина и потянул жидкость губами в себя.
— Одно дело просто пугать, а другое дело, когда гордыня заставляет не слушать умных советов и лезть к печенегам зимой только с полусотней безлошадных воев. А ну как ловушка там? Ты сам знаешь, княже, сколько их родов летом своих лучших батыров лишилась. А мстить они горазды. Не посмотрят старейшины на слова Эржипа, и резать нас всех прикажут. Я ведь за тебя беспокоюсь!
— Я тоже думал об том же, — кивнул Мстислав. — Могли они специально пыль в глаза пустить мнимой покорностью и соблюдением уговора не трогать караваны под стягом Илии, чтобы его самого дождаться и ударить в спину. И вполне с них станется так и сделать.
— Так зачем мы едем тогда с ним?
— Мы когда ещё в Тьмутаракани с Шастуном разговаривали, я уцепился за его оговорку, что воинов Эржипа летом волхв побил всего с тремя десятками белых хорватов. Остромир ими командовал. Тот самый, который сейчас с нами к печенегам едет.
— Я слышал. И что?
— Ты помнишь, Аджар рассказывал, сколько там у печенегов воинов полегло?
— Говорил, будто четыре с лишним сотни.
— А у Святополка с Болеславом сколько войска было? А дружина у Илии вовсе не большая.
— Стало быть, волшба у него такая, что может и малым числом его воинов над ворогом выше ставить. А, может, и не волшба.
— Ты имеешь в виду эти его иконы чудодейственные?
— Во Вручии, говорят, он перед свадьбой в церковь принёс лик княгини Ольги, которая какому-то калеке руку исцелила. И люди божатся, что сами того калеку знали давно, на стройке ему руку перебило так, что кости срослись потом коряво. Выходит, не обман это вовсе.
— Ты сам его икону видел в Десятинной церкви. У меня после молебна спина прошла совсем. Уже который день и не вспоминаю, как она у меня сильно болела после того боя с Редедей.
— Я не понимаю. — Борис потряс головой. — С одной стороны волшба странная, с другой дары в церковь, которые взаправду исцеляют.
Князь опять приложился к вину. Ему так думалось легче. Хотя, он и так уже себе всю голову сломал над всей этой ситуацией с племянником. Не прост малец, ой не прост!
— Не исповедимы пути Господни, — наконец проговорил он и перекрестился.
Борис тоже повторил жест.
— Но уповать только на милость Господа, который благоволит по какой-то причине князю Илие, без должной оглядки всё же не стоит. Надо быть начеку. Не верю я, что печенеги с добром на сход с нами едут.
— Ты с гриднями амулеты уже опробовал, которые от Илии передали?
— Отпробовал, княже, — кивнул Борис. — Оттого и ещё больше тревога во мне. А ну как откажут они в самый нужный момент?
— Илия сказал, не должны они отказать. Если только сами их с себя не снимут. Но как к той крепости хазарской прибудем, ты поговори с печенегами из рода Аджара. И вот что сделай…
Староста небольшой деревушки Лужки на берегу Днепра был сильно удивлён, когда по льду к берегу пристала странная лодья на санных полозьях. Удивлён он был не тем, что видел такую лодью впервые. Видали уже. И даже стяг князя Илии мелькал по реке тут не впервой. Странность была в том, что из лодьи выскочили два десятка княжих гридней и начали быстро строить всех жителей деревни.
Лужки были бедной рыбацкой деревней, и обычно даже купцы и речные разбойники, которые ходили по Днепру в обе стороны мимо, никогда к ним не причаливали. Ни торговать ни взять с нищеты было нечего. Жили себе тихонько, никого не трогали, и к ним никто не цеплялся. Мыто с них тиун брал малое, да по весне пару раз удавалось девок удачно соседям продать за пару мешков зерна на посев. На двух заливных лугах, от которых и название деревни пошло, удавалось растить скудный урожай, но семян по весне обычно не хватало. За голодную зиму подъедали даже оставленные на посев.
А тут вдруг счастье привалило. Аж целых два князя к ним в гости пожалуют на целую ночь. И им требовалось не только столы накрыть, но и баньку растопить, и девок в услужение дать. На последнем пункте особо настаивал здоровенный бородатый детина, которого остальные гридни, обряженные в красные древлянские кафтаны с гербом на груди, слушались беспрекословно.
С едой было всё плохо. С питьём тоже. Но вои быстро сами разобрались, даже не убивая единственную на деревню тощую коровёнку, что держал староста. Просто вытащили снедь из лодьи да погнали местных за водой для бани. Под баню выделили небольшой сарай, который староста по весне собирался сжечь, чтобы освободить место для огорода. Только вот дрова в него заносить не стали. Грели видать как-то по-другому.
Зато с девками удачно получилось. Аж четверо нашлись, кто наперегонки устремился за лучшей жизнью. А то, что она наступит, никто в деревеньке уже и не сомневался, как только увидали первую серебряную монету. До того чешуйки иногда попадались на руках, но таких счастливчиков уже и не упомнить. А тут вдруг серебром платят. И не просто пару девок за это серебро покупают в рабыни, а только на одну ночь берут, чтобы гридням теплее было. Даже тех, кто и рожей не вышел и засиделся уж в девках за двадцать зим. Счастье-то какое!
— Где ты так вениками ловко научился махать?