— Княже, всё добро? — у лодьи переминался с ноги на ногу Небойша. — Я тут недавно говорил с Норвиком. Он ведь в Киеве остался. Там госпожа Елена…
— Знаю, Небойша. Всё решу, не переживай.
— Я ему так и сказал, — улыбнулся хорват.
— Остромир уже командовал отбой?
— Тебя ждали, княже. Может всё-таки стоило в деревнях останавливаться на ночлеги?
— А тебе плохо в палатке спится?
— Тепло, то правда, но в деревнях и баньки бывают… и девки.
— Мы приехать на место должны раньше срока, там и баньку справим. А девки… девки позже будут, когда мы по весне в Швецию соберёмся ехать. Слыхал я про твои тамошние приключения с местными девками. Падкие они, говорят, на таких великанов.
Он смущённо опустил голову.
— Да там и было-то всего раза три, — промямлил он.
— Девять, с пятью разными женщинами, — тут же влезла с подсказками Ника. — Трое из них дочери свейских ярлов. Нравы там не пуританские. Христианство ещё не ввело моду на моногамию. Так что тебе крупно повезло, что Ингигерда была невинна.
— Ну, свечку я над тобой там держать не собираюсь. Это твоё личное дело. Главное, чтобы, если вдруг ярлы, с дочерями которых ты там «всего три раза», предъявят мне вызов, ты там никого не убил. А для этого надо бы как-то поумерить свой интерес к женщинам.
— Да они сами, княже, вот ей Богу! — он перекрестился.
— Небойша, ты сейчас именем Господа свой блуд прикрываешь?
— Ой!
— Вот то-то и оно! — я погрозил ему пальцем и открыл дверь кареты.
Внутри было тепло и уже разложена лежанка, в которую превращалось сиденье на привалах и ночёвках.
— А банька всё-таки не помешает, — проговорил я, залезая внутрь. — Третий день не мылись.
— Я, между прочим, протираюсь по утрам и вечерам с отварами, — пробурчала Ингигерда из-под шкуры.
— Так я про себя говорю, — покачал я головой.
Обернулся наружу и окрикнул Небойшу.
— Завтра в деревне ночуем. И баньку.
— Будь сделано, княже, — улыбку хорвата было хорошо видно в наступающих сумерках.
«Ловелас!» — хмыкнул я про себя. — «И этого парня печенеги боятся до усрачки? Хотя…»
Я покачал головой, глядя вслед фигуре великана.
Мстислав ехал в карете, поставленной на лодью, уже привычно развалившись на мягком сиденье. Пить вино в дороге было трудно. Поэтому он приспособил один из кувшинов с узким носиком, чтобы на ухабах, когда карету качало из стороны в сторону, вино не разливалось, а точно следовало своему маршруту. Прямо в рот князя.
— Всё равно не нравится мне это, — в очередной раз проговорил сидящий напротив воевода Борис Ворон. — Поговорил я в Киеве с Твердиславом. Он сотником у Ярослава сейчас. Сильно поменялся он. Может от того, что дядька его вместе со Святополком погиб. Но сказывают в дружине у князя, что это случилось после того, как он прошлой зимой во Вручий к Илие съездил.
— И в чём же он поменялся?
— Осторожнее стал. С оглядкой, как бы Илие дорогу в чём не перейти.
— Так может он просто повзрослел, — усмехнулся князь. — Я его тоже помню, суетился всегда как малахольный. Так и сколько ему тогда зим-то было?