— Он всегда про людей думает, — сказал Дубина. — Он только виду не подаёт, чтоб мы не расслаблялись.
— Работайте, — сказал я и полез с палубы.
— Кормчий! — окликнул Щукарь.
Я обернулся.
Старик стоял на палубе своего переделанного корыта и глядел вокруг — на новый настил, на круги, на щиты.
— Ты понимаешь, что мы с ним сотворили? — спросил он.
— Понимаю.
— Ни хрена ты не понимаешь. Ты не корабел. — Щукарь топнул по настилу. — Это ж не судно больше, Кормчий. Судно — оно чтоб возить. А это… — Он поискал слово. — Это плавучая изба с чертями внутри.
— Крепость, дед, — сказал я. — Это называется крепость.
— Плавучая крепость, — повторил Щукарь. Попробовал на язык и остался доволен. — Вот. Так и буду говорить.
Спускали через три дня, всем Хлыновом.
Учан стоял на слегах носом к воде, и от него до реки было саженей десять пологого песка. Под днище подложили катки и Дубина ходил вдоль борта, проверяя каждый.
— Слушай сюда! — орал он. — По моему слову толкаем! Не раньше! Кто раньше толкнёт — тому катком ногу отдавит, и я его жалеть не стану!
Встали вдоль бортов, упёрлись плечами.
— Взяли!
Учан скрипнул и пошёл.
Он шёл медленно, тяжело, катки под ним хрустели и уходили в песок. Мужики упирались, кряхтели, кто-то поскользнулся и упал, его подняли за шиворот и снова поставили.
— Не стой! Толкай!
— Дед, катки подкладывай!
— Подкладываю! Куда прёшь, дай подложить!
Корма коснулась воды, и учан пошёл легче. Ещё немного — и он сел на воду, качнулся и встал ровно.
Хлынов заорал.
Щукарь стоял на песке и глядел — считал осадку. Потом он полез в воду, обошёл кругом, поглядел, потрогал борта.
— Ровно сидит, — сказал он, вылезая. — Не кренит. Дубина, ты гляди — не кренит!
— А чего ей кренить? Она пустая.
— Вот загрузим — тогда и поглядим, — сказал Щукарь и начал разуваться.
Пушки грузили до вечера.
Их подвезли на волокушах — просто на слегах, которые тащили вчетвером. Первую подвели к сходням, и тут всё встало.
— Шесть пудов, — сказал Дубина, глядя на сходни. — По этим доскам? Кормчий, они провалятся.
— Настилай в два слоя.