— Ну?
— Третью ложку когда?
— Завтра.
— Завтра, — кивнул Хвощ. Подумал и отставил жбан. — Значит, нынче пить не буду.
— Пей. Одна ночь не решит.
— Она решит, — сказал Хвощ. — Я всегда пил после всякого дела, потому что иначе не спалось. А нынче мне спать неохота. Нынче мне утра охота дождаться.
Глава 3
Ты слёзы утри, прогоняя печаль,
Твой сокол летит сквозь кровавую даль!
Наутро Хлынов встал тяжело.
Полдеревни ходило с помятыми рожами, кто-то отпивался водой у котлов, а Лыко сидел на бревне, держась за голову, и на всякий вопрос отвечал одинаково: «Не ори».
Мы пришли на берег ввосьмером — расчёт да я. Дерюгу с пушки сняли, и она лежала в колоде, холодная, тёмная от ночной сырости.
— Кувалда. Ствол проверь.
Кувалда прогнал банник и вытянул.
— СУХОЙ! ЧИСТЫЙ!
— Не ори, — сказал Ждан. — Голова трещит.
— ЧЕГО⁈
— Голова, говорю, трещит!
— А НЕ ПЕЙ!
Ждан махнул рукой.
Я подошёл к колоде, поглядел на тот берег. Двух елей не было, да еще дальше сломанные виднелись.
— Нынче три ложки, — сказал я. — Последняя проба.
Расчёт подобрался.
— А после? — спросил Прон.
— А после установим меру и будем стрелять только ею. Всегда.
— А ежели больше положить? — Кувалда почесал обваренную щёку. — Оно ж дальше кинет?
— Кинет. — Я обвёл их взглядом. — Только считайте сами. Лучник бьёт прямой стрелой сажён на семьдесят. Ну, добрый лучник — восемьдесят. Хвощ, я вру?
— Не врёшь, — сказал Хвощ. — В упор — семьдесят. Дальше он тебе навесом кинет, только в бою навес по лодке — что горохом в стену. На большую дальность из лука залпами бьют, а залп на воде это курам на смех.
— Вот. А мы вчера с двух ложек взяли восемьдесят и ель перебили. С трёх возьмём и сотню, и поболе. И вот когда у нас будет сотня — мы стоим, а он до нас не достаёт. Что ещё надо?
— Ничего, — сказал Окунь.