— Но ты же давал ему лекарства, — заметил я. — И срок годности у них не вышел.
— Давал, — кивнул Вернон, — и ему должно было стать лучше. Но сегодня я его не осматривал, возился с ранеными после перестрелки, может, упустил что-то важное.
Я посмотрел на тело, потом снова на Вернона.
— Пожалуйста осмотри его сейчас.
Вернон подошёл к трупу, и начал поднимать одежду сначала рубашку, потом штаны. Осматривал кожу, переворачивал руки, заглядывал под ногти и открывал его рот рассматривая язык. В какой-то момент он остановился, подсоколил языком и покачал головой.
— Это не просто отравление тяжёлыми металлами, — сказал он тихо чтобы слышал это только я. — Это больше похоже на... отравление ядом. Мышьяком, возможно.
— Мышьяком? — переспросил я. — Откуда у него мышьяк?
Вернон не ответил и вдруг резко выпрямился, будто вспомнил что-то, и быстро направился к выходу из санчасти.
— Идём, — бросил он через плечо.
Я пошёл за ним. Мы пересекли двор, зашли в кабинет, где Вернон хранил лекарства. Он открыл один из шкафчиков, провёл пальцем по полкам, пересчитывая флаконы. Потом снова цокнул языком.
— Одного флакона с мышьяком не хватает, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — В аптечке был запас, на случай... ну, мало ли... И его нет.
— Кто мог его взять? — спросил я.
Вернон развёл руками.
— Не знаю. В санчасть заходят многие. Медсёстры, помощники, даже раненые, если им разрешают передвигаться, я не веду учёт каждому флакону.
— Будешь, — сказал я. — С сегодняшнего дня.
Вернон кивнул, но промолчал.
Я вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Мышьяк... Отравление... Кто-то намеренно травил Эда. Только возникает грёбаный вопрос зачем? И кто? В голове вертелись десятки имён, но ни одно не казалось правильным.
Я вернулся в санчасть, где Лизу уже перевязывали. Эдвин суетился вокруг неё, Катя подавала бинты. Лиза была бледной, но живой... Пока.
— Как она? — спросил я.
— Промыли и обработали, — ответил Эдвин, не оборачиваясь.
Я посмотрел на тело Эда, которое накрыли простынёй, и подумал о том, что это не случайность. Кто-то хотел его смерти и, возможно, не только его, иеперь надо было выяснить, кто... Да только я инженер... А теперь придётся стать и шерифом.
***
Сумерки опускались на землю быстро, а Бен сидел в овраге — место он выбрал тщательно, чтобы со стороны не было видно ни огня, ни его самого. Густой лес вокруг скрывал дым, а высокие склоны оврага прятали свет костра. Ветки потрескивали, языки пламени лизали сухие прутья, отбрасывая пляшущие тени на грязное лицо Бена.
Рядом с ним, на старой куртке, расстеленной на земле, сидел щенок. Светлая шерсть, почти белая, свалялась от грязи, но кое-где ещё сохранила мягкость. Уши длинные, висячие, как у спаниеля, а глаза — большие, влажные, с той особенной преданностью, на которую способны только собаки. Бен сделал для него миску из пластиковой бутылки — отрезал дно, получилось что-то вроде плошки — и налил туда немного тушёнки с бульоном.
Щенок ел жадно, чавкая и повизгивая от удовольствия. Бен следил за ним, боясь дать слишком много, ведь он маленький, истощённый, он мог не выдержать. Переедание для такого же опасно, как и голод.
— Нет, — сказал Бен, когда щенок вылизал миску до блеска и поднял на него мокрый нос. — Через час получишь ещё. А сейчас ты и так много скушал.
Щенок жалобно заскулил. В его глазах было столько надежды и мольбы, что Бен чуть не сдался, но вовремя взял себя в руки. Он приложил палец к губам, издал тихий шипящий звук.
— Тсс, — сказал он. — Надо тихо. Здесь не одни мы.
Щенок наклонил голову, будто задумался. Только вздохнул тяжело и уткнулся носом в передние лапы, положив их на край куртки.
Бен смотрел на него и думал. Щенок был слаб после того, как он нашёл его в доме, тот почти не мог стоять. Ноги дрожали, голова качалась, но он цеплялся за жизнь... Так же, как и сам Бен... Цеплялся, хотя, казалось бы, всё против.