И тут я замечаю движение в кустах у дальнего края здания. Там, где заросли шиповника подступают почти к фундаменту. Это далеко от общей массы людей, но достаточно близко к зданию, чтобы предположить, что это тайный ход.
Женщина. В больничном халате, босая, с растрёпанными волосами. Поднимается из зарослей — снизу, будто вылезла из-под земли.
Бегу туда, ноги будто сами несут меня через призрачный двор. Добегаю до кустов. И вижу: люк. Небольшой, деревянный, сейчас заваленный землёй и корнями шиповника. Но в иллюзии он открыт.
Вот как она спаслась. Подземный ход из кладовой к этому люку. Выходит, она готовилась, а случай с пациенткой просто стал удобным поводом.
Кто и для кого прорыл ход — неизвестно. Может, построили вместе с больницей, может, кто-то из персонала сделал запасной выход. Не суть. Главное — Василиса знала о нём.
Женщина в больничном халате вдали притормаживает и оглядывается на горящее здание.
Лицо полупрозрачное, как всё в этой иллюзии, но черты различимы. Я смотрю на неё и чувствую, как земля уходит из-под ног. Потому что лицо, которое я вижу — не лицо Василисы. Не то лицо, что было наверху, в палате.
Она его сменила. Прямо здесь, в туннеле или ещё в кладовой. Надела другое, чужое, как маску — только не маску, а саму себя перекроила.
— Охренеть. Да не может этого быть, — выдыхаю я.
— Всеволод Алексеевич! Где вы?
Голос Георгия Станиславовича раздаётся из-за ограды, и я захлопываю часы одним движением. Иллюзия гаснет мгновенно — ни перехода, ни затухания. Только что передо мной горела больница и стояла женщина, а теперь — руины, сорняки и тишина.
Прячу часы в карман. Руки подрагивают, но голову я держу ясной. Никто не должен видеть то, что я. Ни врачи, ни охрана, ни кто бы то ни было ещё.
Никольский показывается у пролома в ограде — запыхавшийся, в белом халате, который тут же цепляется за ржавый прут.
— Граф! Вот вы где! — он протискивается через щель и семенит ко мне. — Я вас потерял, вы ушли, и никто не мог сказать куда.
— Простите, — говорю спокойно. — Здесь погибла моя мать. Двенадцать лет назад, в пожаре. Хотел посмотреть на это место.
Врач замирает. Выражение на его лице меняется — суетливость уступает место неловкости. Интересно, он не знал или хорошо играет?
— Ох, — говорит он. — Я не знал. Простите, граф, я не хотел…
— Всё в порядке, — поднимаю руку. — Скажите, а вы давно здесь работаете?
— Шесть лет. Клинику построили через пять лет после пожара, я пришёл через год после открытия.
— То есть старого здания вы не застали?
— Нет, только руины. Увы. Его так и не стали восстанавливать — земля перешла губернии, построили новый корпус на безопасном расстоянии.
— Известно ли что-нибудь о причинах пожара?
Георгий Станиславович пожимает плечами.
— Официально — неисправность котельной. Но я слышал от местных, что ходили разные слухи. Впрочем, слухи всегда ходят вокруг подобных мест.
— Понятно, — киваю. — Спасибо. Я, пожалуй, поеду. Если что-то понадобится по Борису — звоните.
Мы выбираемся обратно через пролом. Врач провожает меня до машины, прощается. Я сажусь, закрываю дверь и откидываюсь на сиденье.
Охранник за рулём ждёт команды.
— Домой, — говорю.
Машина трогается, а я закрываю глаза и прокручиваю в голове то, что видел.
Теперь многое встаёт на свои места. Я открываю глаза и смотрю на дорогу.