1. Мальчик из фургона
— Держите его! Он сейчас захлебнётся!
Дверь лазарета ударяется о стену, и двое мокрых стражников втаскивают носилки. На них мечется ребёнок. Мальчик судорожно ловит ртом воздух, а его пятки стучат по деревянной раме. Вместе со стражниками в палату врываются холод, грязь и запах вспотевшей лошади.
Я смахиваю со стола приготовленные для ночного обхода бинты.
— Сюда. Агна, лампу ближе и тёплую воду. Вы отпустите ему грудь, вы перекройте дверь. Быстро!
Стражник разжимает руки, но мальчик уже обмякает. Я приподнимаю его подбородок, очищаю рот от вязкой слюны и поворачиваю голову набок. Кожа обжигает пальцы. Дыхание частое, поверхностное, губы сухие и растрескавшиеся. Под мокрой рубахой выпирают рёбра.
— Где вы его нашли? — спрашиваю я, пока Агна подкладывает под голову свёрнутое полотенце.
Старший стражник стягивает промокший шлем. По щеке тянется свежая царапина.
— В фургоне. Караван перехватили у повреждённого моста. Там дети, госпожа целительница. В двух повозках, как мешки сложены. Этого заперли отдельно, под двойным дном.
Мальчик снова давится воздухом. Я придерживаю его и медленно считаю вдохи. Судорога отпускает. Он открывает глаза — мутные от жара, огромные на исхудавшем лице — и сразу ищет дверь.
— Ты в лазарете, — говорю тихо. — Здесь тебя не повезут дальше. Я Лиана. Сейчас дам тебе воды, но сначала только смочу губы.
Не знаю, понимает ли он. Мальчик не отвечает, зато следит за каждой моей рукой. Я беру чистую ткань, окунаю в воду и показываю ему. Лишь потом касаюсь нижней губы. Он вздрагивает, однако не отстраняется.
За дверью уже слышны голоса, топот и плач. Агна замечает, как я смотрю в коридор, и сама направляет двух помощниц к следующим детям.
— Этого бери на себя, — бросает она мне. — Остальных разложим по малой палате. Если понадобится ещё пара рук, позову.
Я киваю. Мальчик пытается сесть, но сил хватает лишь на то, чтобы приподнять плечи. Его рубаха сползает, и я вижу запястья. Вокруг обоих тянутся широкие воспалённые полосы, местами кожа содрана до крови. Следы старые, поверх них появились новые ссадины.
— На нём были браслеты? — Я поворачиваюсь к стражнику.
Тот хмурится, вспоминая.
— Серебряные. Сняли в фургоне, когда он начал трястись. У возчика спросили, зачем. Говорит, лечебные.
— И вы ему поверили? — Я поднимаю с пола пустую чашку.
Стражник вытирает ладонью воду с подбородка и устало морщится.
— Мы караван брали в темноте, когда мост чуть не пошёл вместе с людьми. Браслеты у командира.
Я снова занимаюсь ребёнком. Вливаю в чашку несколько ложек воды, добавляю щепоть соли и каплю сладкого настоя. Ему сейчас нельзя пить жадно, как бы ни просил организм. Подношу чашку ближе, и мальчик вдруг замечает открытый лекарский ящик у стены.
Он шарахается так резко, что сносит локтем миску. Вода летит на пол. Мальчик скатывается с койки, запутывается в одеяле и, прежде чем я успеваю подхватить его, забивается под соседнюю кровать.
— Тихо, маленький, — Агна опускается на колено, но я удерживаю её за плечо.
Под койкой темно. Ребёнок вжимается спиной в стену и прикрывает рот обеими руками, словно больше всего боится издать звук. Я чувствую запах раскрытых пузырьков: полынь, медуница, горький корень. Обычная для лазарета смесь. Мальчик узнал её ещё до того, как увидел бутылочки.
— Все отойдите, — прошу я.
Агна выталкивает стражника в коридор. Я закрываю ящик, отодвигаю его к стене и сажусь на холодный пол в нескольких шагах от кровати. Камень промачивает юбку водой из разбитой миски.
— Я не полезу за тобой, — говорю в темноту. — И пить из тех пузырьков не заставлю. Вот чашка. Я поставлю её здесь.
Наливаю новую порцию и оставляю на полу, достаточно далеко от себя. Потом кладу рядом кусок мягкого хлеба. Мальчик не шевелится, только его дыхание постепенно становится тише.
Снаружи дождь барабанит по ставням. Кто-то в малой палате кричит, Агна требует принести ещё два таза. Я должна быть там. Вместо этого сижу на мокром полу рядом с ребёнком, который уже научился: запах лекарства означает боль.