Не дождался. Вклинились на пару километров, а дальше всё встало, и небо над этими двумя километрами сделалось таким, каким я его не видел даже над Мысхако. Двадцать шестого мы отработали четыре вылета, и в первом же я насчитал в одном куске неба больше сорока машин.
Двадцать седьмого и двадцать восьмого — по три и по четыре вылета. Спали урывками у капониров, подстелив чехол. Есть я приучился в перерыве между заправкой и построением, стоя. И однажды заснул с миской в руках — Артём её у меня забрал, а я этого не почувствовал.
Двадцать седьмого в третьей эскадрилье не стало лётчика, которого я знал только по голосу: он всегда начинал доклад с «значит, так». Что с ним случилось, не видел никто. Барабашу осколком разнесло приборную доску — половину циферблатов вынесло вместе со стеклом. Домой он шёл по солнцу и по часам на руке, высоту прикидывал на глаз и сел лучше, чем ожидалось.
Голубая линия к тридцатому стояла там же, где двадцать шестого.
Патрон к концу месяца начал вставать. Первые дни он лежал у землянки оружейников и позволял себя кормить. Делали это все подряд, так что Клава повесила на стенку фанерку и велела отмечать чёрточкой, кто когда давал. Пёс за три дня разъелся так, что она грозилась снять его с довольствия.
Ходил он на трёх лапах, четвёртую держал на весу, и на поворотах его заносило. К гильзам он вернулся почти сразу: приволок первую двадцать девятого, положил на своё место и лёг рядом.
Спиридоныч штаны зашил сам, крупными стежками, и заплату посадил такую, что издалека видно. На вопросы про Патрона он отвечал, что пес дурной и что не зря он его гоняет с октября. А к ужину теперь ставил у телеги отдельную миску.
Тридцать первого вечером я сидел у капонира и разминал шею. За четыре вылета насмотрелся вправо-назад столько, что влево она поворачивалась через раз. Пётр устроился рядом на втором ящике со своим листком, подложив планшет.
Писал он долго. Я покосился и увидел, что он рисует собаку в конусе на трёх лапах и снизу что-то мелко подписывает.
‐ Ей понравится, — сказал он, не поднимая головы.
Глава 9
К первому июня Батина фанерка с очерёдностью вылетов пришла в полную негодность. За май её стирали столько раз, что в двух местах мел уже не чертил, и последние фамилии вписывались уже боком, поверх серых разводов. Новую Заболотный обещал выпилить, как только попадётся подходящий ящик.
Итоги мая нам зачитали после завтрака, без построения. Батя сел на снарядный ящик у штабной землянки, раскрыл блокнот и назвал, сколько полк потерял за месяц машин и сколько лётчиков. Потом назвал число вылетов — сперва по бумаге, а следом от себя, будто проверял, не напутали ли в штабе.
‐ Шестнадцать машин, исправных одиннадцать. К субботе обещают ввести в строй ещё три, — он захлопнул блокнот. — Обещают, я подчёркиваю.
Спиридонычу привезли котёл взамен пробитого, и он с ним воевал третий день. Котёл был чужой, от кухни другого образца, шире прежнего пальца на два, и в гнездо не садился. Повар ходил вокруг и высказывался так, что Гуреев дважды попросил не выражаться при девчатах. Кончилось тем, что Пахомыч срубил зубилом мешавший уголок, а Спиридоныч ещё неделю жаловался, что каша пригорает по краю, и что это вообще не котёл, а таз для белья.
Зимина в тот же день поставили к Захарычу. Тот оглядел его сверху донизу и поинтересовался при всех, умеет ли он молчать в воздухе, потому что летать-то нынче все умеют. Аркаша полдня ходил за ним следом, спрашивал про интервал на развороте и получал в ответ одно и то же: держись, где велено, а понимать будешь потом.
Переломного момента я ждал вместе со всеми. С двадцать шестого мая били в одно и то же место, и явно не просто так. Голубая линия стояла.
Второго нас подняли в четыре, и Батя перед вылетом отвёл меня в сторону от строя.
‐ Ситников у тебя летает второй месяц. Всё сзади да сзади держишь.
‐ Так на то он и ведомый.
‐ Он у тебя хоть раз в атаку ходил? — Батя смотрел мимо меня, на капониры. — Чтоб ты его прикрывал, а не он тебя.
Я начал вспоминать и не вспомнил.
‐ Заправщик в мае.
‐ Заправщик на земле стоял, никуда не летел. Пусти его вперёд. Один раз, на спокойном, и смотри сам.
Ходили восьмёркой на Киевское. Внизу — Голубь с Плужниковым и мы с Артёмом; сверху с превышением восемьсот Кузьмин с Барабашом и Пётр с Гавриловым. «Ольха» навела нас ещё на подходе до передка: с юго-запада шли бомбардировщики под прикрытием.
Дальше всё завязалось за полминуты. Косяк развалился раньше, чем мы до него дошли, потому что сверху уже работала третья эскадрилья, и вниз посыпались все разом. Я поймал одного на выходе из пикирования, довернул, подпустил и дал с полутора сотен. У него оторвало кусок правой плоскости вместе с элероном, машину закрутило.
А когда огляделся, Артёма сзади не было. Он не отставал никогда. Я развернулся с креном под девяносто, сжёг на этом всю скорость и увидел внизу и левее два дыма и три или четыре машины, расходящиеся в стороны. Пока довернул, не стало и их. Только что тут было не развернуться, а теперь — синева, сносимый вправо дым, внизу камыш, и больше ничего.
‐ Второй, я пятый. Ответь.
В наушниках трещало и кто-то кричал про пару справа сверху, так что народу вокруг хватало. Минуты полторы я ходил кругами, задирая нос, и не нашёл никого, а потом меня самого чуть не достали, и стало не до поисков.
Домой я пришёл один и ещё на рулёжке смотрел на восток. Сел Плужников, потом Голубь, потом Пётр с Гавриловым. Кузьмин с Барабашом пришли последними. Барабаш, вылезая, обстоятельно рассказывал, как у него на выводе повело ногу и он думал, что всё, приехали.