Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что должна думать об отце, который, вероятно, там вне себя от беспокойства, лихорадочно ищет то, что должен найти для человека, держащего меня в заложниках. Он, наверное, вне себя оттого, что не может даже связаться со мной или услышать мой голос, чтобы знать, что, относительно говоря, я в порядке.
И всё же, это не то, о чём я думаю, когда не могу уснуть.
Вместо этого я думаю о нём.
О моём похитителе.
О моём монстре.
Потому что, как бы ужасающ он ни был, и как бы он ни воплощал в себе бурю ярости и ненависти, тот фасад, который едва сдерживает монстра, как я уже сказала, пугающе привлекателен.
Мой разум возвращается к страницам изображений, которые показал мне поисковик, — старого Оливера Принца, Золотого мальчика, любимца таблоидов: самодовольная, наглая, очаровательная улыбка. Светлые волосы, зачёсанные назад. Сверкающие голубые глаза и ямочки на щеках.
Мужчину обычно сопровождали как минимум две знаменитые актрисы, или модели, или светские львицы, с бокалом шампанского в руке, поднимающие тост.
Я сравниваю эти образы с мужчиной, который бродит по этим залам, как мстительный дух. Демон с тяжёлой поступью, выпуклыми плечами и бицепсами. Смуглой щетиной на челюсти и растрёпанными волосами.
Некогда очаровательный огонёк в глазах превратился в каменную злобу.
И всё же, даже при всём этом, это сделало его каким-то образом ещё более привлекательным. Опасным. Я бы не смогла отвести взгляд от волка с кровью на клыках или соблазнительного блеска клинка.
Иногда эти затяжные, запретные мысли о моём похитителе становятся более интенсивными. Когда я нахожусь в том состоянии перед пробуждением, когда сознание вытаскивает меня из снов.
Тёмные, порочные, греховные сны. Сны, в которых звериный король этого замка вышибает мою дверь и принуждает меня.
Сны, где он использует постельное бельё, чтобы привязать мои руки к столбику кровати, свои сильные руки, чтобы сорвать с меня одежду, и делает со мной всё, что ему вздумается.
Эти сны я должна бы называть кошмарами. Я должна просыпаться с криком и в ужасе. А не задыхаясь, с бьющимся пульсом и мокрыми бёдрами.
Когда я просыпаюсь в два часа ночи, дрожа, с остаточными нитями этих запретных снов на коже и влажным жаром между ног, я бегу в душ. Где позорно смываю грех с кожи и из мыслей.
Но очищение тела, кажется, электризует его. Пытаясь смыть греховные мысли, мои намыленные пальцы касаются нервных окончаний, уже возбуждённых порочными снами, которые меня разбудили.
Каждую ночь я ложусь спать, приказывая себе бояться монстра, который бродит по этим залам.
Ненавидеть его.
Презирать его.
Видеть в нём дьявола и не видеть этих запретных снов снова.
Но затем, три ночи спустя, те же сны снова будят меня. Я вздрагиваю, мокрая от пота и ещё чего-то, садясь на кровати и сжимая простыни.
Я сглатываю, остро ощущая электризующее чувство, танцующее на коже — пульс чего-то греховного между ног и то, как мои соски трутся о шёлковую майку, в которой я сплю.
Эта майка — только начало, кстати. Менее чем через двадцать четыре часа после моего прибытия гардеробная из пустой превратилась в полностью заполненную одеждой. Прекрасной, красивой, дорогой одеждой, точно моего размера.
Не гардероб, полный откровенного белья, бикини или чего-то ещё откровенно сексуального. Это всё красивые и со вкусом подобранные вещи. И всё же, в каждой есть что-то... Чувственное.
Добавленная нотка сексуальности.
Например, совершенно нормальное летнее платье, но на два дюйма короче, чем должно быть. Или красивое длинное платье с рукавами три четверти...
И вырезом, который спускается между грудей почти до пупка.
Даже пижама, которую я нашла в шкафу однажды утром, была совершенно «нормальной» — но она шёлковая, и когда я ворочаюсь в кровати, она трётся обо всё моё тело, как прикосновение греховного любовника.
Как сегодня ночью.