Ленка.
И ноги мои сами по себе вдруг замедлили шаг.
— Нет, всё, уже освободился… Да, можно и сегодня… Нет-нет, это вовсе не помешает…
Голос у Пети стал заметно мягче. Не официальный, каким он разговаривал со мной, а мягкий, человеческий.
Каким и положено говорить молодому человеку, которому и двадцати пяти не минул, с красивой девушкой, хоть и секретарём комитета комсомола.
Я усмехнулся. Ну и прекрасно, ребята — удачи, попутного ветра, пусть у вас всё получится.
Взрослый, опытный человек во мне, поживший и повидавший, искренне так и думал. Хорошие ребята; пусть порадуются, пока могут.
И всё же, уже закрывая за собой дверь, я вдруг поймал себя на совершенно нелепом ощущении — словно кто-то без моего спроса и ведома сдвинул что-то в душе.
Глупость, приятель, какая глупость!..
Я ведь прекрасно понимал, что это не мои чувства, совершенно не мои.
Но что-то внутри, что-то от молодого Шереметьева, похоже, придерживалось другого мнения.
Глава 5
Я вышел из здания Лесотехнической академии. Обширный парк вокруг спокойно шумел, деревья зеленели, зенитная батарея осталась далеко справа — а я шёл к Политехнической улице, к станции Кушелевка.
Сейчас, в этой новой жизни я здесь никогда ещё не бывал. Центр города оставался привычен, он мало изменился, слава Богу — не рушили тут всё подряд, как в Москве. А вот окраины, тут всё стало иначе…
На Политехнической я узнал только здание геофиз обсерватории — а вокруг теснились совершенно деревенские домишки. Надо было сесть на трамвай и ехать на работу, но…
Я остановился. Политехническая улица, чуть дальше на север — площадь Мужества; сейчас, в 1941-ом, она ещё никак не называется, разве что в разговорах — Муринской.
А ещё дальше — моя альма матер, мой Политех…
И ноги сами понесли меня на противоположную сторону улицы — ибо к остановке как раз подходил трамвай, «девятка».
Почти пустой в это время дня; кондукторша строго на меня воззрилась, мол, молодой парень, что это он сейчас тут делает? Тунеядствует?
Вид у кондукторши был слово у Бабы-Яги, что с пристрастием допрашивает Иванушку — «дела пытаешь, али от дела лытаешь?»
И я сейчас как раз «лытал» от дела.
…Мы миновали хлебозавод; старые трёх-четырёхэтажные дома в устье 2-го Муринского и Старопарголовского проспектов; по левую руку начинался лесок, где уже стояло памятное даже и мне старый корпус Физико-технического института; а вот и знакомые до слёз серые классические стены — мой Политех!..
— Кольцо, граждане! Трамвай дальше не идёт! — неласково предупредила кондукторша.
Я вылез.
Да, ничего знакомого. Вокруг почти что лес густой, булыжная мостовая, фанерная будочка — да привычная ограда, что тянется вдоль парка.
Ничего нет. Ни станции метро, ни огромных новых зданий, только деревья шумят.
А главное здание Политеха — всё то же. Такое же, как я его помню.
И я невольно шагнул вперёд, мимо сердитой кондукторши, мимо будочки, мимо столба с табличками маршрутов, мимо, мимо — мимо лет, пространств и расстояний, туда, в восьмидесятые, когда я, юный, восторженный и наивный, впервые переступил этот порог.
Нет станции метро, но между корпусами вглубь институтской территории тянется всё та же дорожка, которой я ходил каждое утро осенью, зимою и весной, ну, кроме воскресений.
Здесь, в коридоре, на короткой переменке между лекциями, я наконец набрался храбрости, чтобы подойти к ней.