Я погрузил два пальца в её влажный шёлк и провёл большим пальцем по клитору.
— Вся твоя, — пробормотала Оливия.
Подушечкой пальца я начал обводить её комок нервов.
Оливия застонала и заизвивалась от моих прикосновений.
— Знаешь, как это иногда называют по-итальянски?
— Скажи, — выдохнула она.
— Amor Veneris, vel dulcedo. Любовь, или сладость Венеры.
Я опустился ртом между её ног и провёл языком по шелковистым складкам.
Оливия вскрикнула:
— Роман!
— Да, любовь моя. Кому принадлежит этот amor Veneris?
— Тебе, — выдохнула она.
Я продолжал лизать и ласкать её, а яростный ритм барабанов снизу отдавался в половицах. Член пульсировал между моих бёдер, жаждая оказаться внутри её влажной киски.
Её лоно сжималось вокруг моих пальцев по мере того, как нарастало возбуждение. Но я не позволю ей кончить на моей руке. Она должна кончить на моём члене.
Барабаны внизу звучали всё неистовее, подстёгиваемые трахающимися, сосущими и сплетающимися друг с другом людьми. Охваченные похотью, одурманенные наркотиками и алкоголем, они всё равно не могли сравниться с той силой, с которой мы с Оливией занимались любовью в этой тайной комнате. И всё же всех нас объединяла эта пульсирующая вибрация.
Обезумев от желания оказаться внутри Оливии, я стянул с ног бриджи, обхватил рукой вставший член и направил его внутрь.
— О боже, Оливия, — процедил я сквозь стиснутые зубы.
— Трахни меня, Роман. — Она впилась ногтями в мою задницу. — Трахни меня жёстко.
Я отстранился и резко вошёл в неё.
— Моя!
— Твоя, — прошептала она.
Я снова толкнулся в неё.
— Моя!
В голове вспыхнул образ того незнакомца внизу рядом с ней. В моём воображении он превратился в отвратительного урода, который исподтишка поглядывал на меня горящими красным глазами, словно чудовище, пока лапал мою жену. Он будто насмехался надо мной, целуя шею Оливии, её плечи и ключицы, скользя языком по её коже.
Ревность разгоралась во мне, словно пламя костра, пока я неистово трахал свою жену. Она моя, не твоя, мысленно рычал я тому незнакомцу. Она всегда была моей.
Безумная ревность разлилась по всему телу. Кем бы ни был тот мужчина, он никогда её не получит. Я помечу её, заявлю на неё свои права, сделаю своей отныне и навсегда. Мои бёдра двигались в такт неистовому ритму, сотрясавшему стены. С каждым толчком внутри Оливии я вновь и вновь заявлял на неё свои права. Моя, моя, моя, моя, моя. Я хрипел и стонал в унисон со сладкими, гортанными стонами Оливии.
Переплетя наши пальцы, я завёл её руки над головой и припал к её губам. Моя, моя, моя, ты моя. Я целовал её со всепоглощающей жаждой, с такой силой, какой никогда прежде не испытывал.
Наши тела снова и снова сталкивались, извиваясь, жаждая, ища друг друга. От желания Оливии я совершенно потерял рассудок.
Молнии удовольствия пронзили мои конечности, и я оторвался от её губ.
— О боже, Оливия. Я больше не продержусь.