Снова увидела кабинет. Ассера, стоящего возле окна. Две половины старого чертежа, лежавшие на столе.
Он был уверен, что рядом с первой страницей ничего не было.
Потому что второй действительно не было. Пока Мари не принесла её.
— Как? — спросила я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Ты же сказала, что едва можешь пошевелить занавеску.
— Листок лёгкий, — отозвалась она. — Но даже его я не смогла перенести сразу. Сначала только вытащила из огня. Потом спрятала. Двигала понемногу, пока никто не видел. А когда генерал остался в кабинете один, собрала всё, что у меня было.
Мари посмотрела на свои исчезающие ладони.
— Я положила обрывок возле него и больше не могла даже стоять. Оказалась в темноте. Не видела дома. Не слышала людей. Только надеялась, что генерал соединит листы.
Слеза сорвалась с моих ресниц и упала на руку. Я почувствовала её тепло. Мари не могла почувствовать даже собственных слёз.
— Значит, Ассер нашёл то место под оранжерей благодаря тебе, — произнесла я, и голос дрогнул.
— Я не успела помочь вам при жизни, — прошептала горничная. — Хотела сделать это хотя бы после смерти.
Что-то внутри меня сломалось.
Не от боли. От невозможности вместить её поступок.
Эта девушка отказалась оболгать меня и умерла. Потом осталась запертой в доме вместе со своим убийцей. Она пыталась докричаться до Ассера. А когда я вернулась, потратила почти все силы, чтобы спасти клочок бумаги.
Она сделала для меня больше, чем все живые обитатели поместья.
— Ты спасла меня, — выговорила я, не скрывая слёз. — Если бы Ассер не увидел второй лист, он никогда бы не нашёл камеру. Я уже уехала. Я сдалась.
Признание отозвалось болью под рёбрами.
Я действительно сдалась.
Подписала документы. Собрала вещи. Села в карету и оставила правду погребённой под оранжереей. Не потому, что перестала хотеть справедливости.
Потому что больше не могла каждый день разрывать себя, доказывая очевидное человеку, который однажды клялся верить мне, а потом считал сумасшедшей.
Но Мари продолжила бороться. Даже мёртвая.
— Зачем ты принесла страницу Ассеру? — спросила я, хотя уже знала ответ.
Лицо горничной изменилось.
В нём появилась твёрдость, которой я никогда не замечала при её жизни.
— Я хотела, чтобы он узнал правду о вас, — ответила Мари. — И о своём отце.
Она сделала шаг ко мне. Ноги её не касались ковра.
— Герцог считал, что после смерти ему ничего не будет. Что все запомнят его добрым хозяином, великим драконом и любящим отцом. А мы останемся лгуньями. Вы — неверной женой. Я — пособницей, которая сбежала из дома.
Мари сжала прозрачные пальцы.
— Я не хочу, чтобы он победил.
Последние слова прозвучали громче.
В них была не беспомощная просьба служанки.