— Жители села Клушино! Вы должны проследовать до железнодорожной станции Гжатск, где будет подан железнодорожный состав для вас, который доставит вас в безопасные районы. Все, всё поняли?
В ответ раздался сдержанный гул.
— Я вижу, что все всё поняли, — продолжил военный, — тогда шагом марш!
— Товарищ командующий, — я услышал голос вошедшего Никодимова, — товарищ командующий, к вам пришёл армейский комиссар первого ранга.
— Зови. — ответил я Никодимову.
Мой адъютант скрылся за дверью и через несколько секунд в моём кабинете собственной персоной появился Лев Захарович Мехлис. Я бросил внимательный взгляд на этого «опричника Сталина». На первый взгляд вполне себе мирный человек. С очень живым взглядом. Кстати на первый взгляд, ничем не напоминал одессита, таким каким его традиционно рисуют.
— Здравствуйте, товарищ Конев, — произнёс Мехлис.
— Здравствуйте, товарищ Мехлис, очень рад вашему приезду, — ответил ему я.
Мехлис бросил на меня свой быстрый взгляд, который красноречиво говорил сам за себя.
Мол знаю я вас как вы рады моему визиту.
А я кстати нисколько ни лукавил. Вот нисколечко! Мне было очень интересно познакомится с этим грозным человеком. Оставившим после себя столь нелестную память, а ещё сколько нагромождённой вокруг него лжи. Не может быть, чтобы человек состоял из только отрицательных черт. Чтобы в нём было вот нисколечко ничего положительного! Так, что встречи со Львом Захаровичем я ждал даже с нетерпением.
Мехлис подошёл к Петрову и Суркову и быстро спросил их:
— Ну, что? Как ваше общение с командующим фронтом?
— Очень интересное, — ответил ему поднявшийся со стула Петров, — очень интересное, товарищ армейский комиссар первого ранга!
— Товарищ командующий, подсказал мне идею нового стихотворения, — радостным тоном заявил Сурков, — уверен, оно будет пользоваться успехом.
— Вот как! И, что же это за стихотворение?
— Лирическое, товарищ армейский комиссар первого ранга.
— Лирическое?
— Да. Именно лирическое.
— И каков же сюжет этого стихотворения?
— Ну боец сидит в землянке возле печки и вспоминает о любимой женщине. И строчку, товарищ командующий, даже предложил. До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага!
— Вот даже как? Даже строчку предложил? Товарищ командующий, у нас даже поэт!
— Строчку предложил не спорю, — сказал я, — сегодня в голову вдруг пришла ни с того ни с сего, а то, что поэт это извините преувеличение. В жизни строчки не срифмовал.
— Однако сегодня срифмовали, — произнёс Мехлис.
— Вот как — то получилось. И заметьте совершенно случайно! Совершенно никогда не не не рифмовал до этого!
— Ну и ну. — иронично произнёс Мехлис, — да вы, Иван Степанович, просто талант!.
Да уж талантище! Просто очень хочу, чтобы осталась «Землянка! С детства люблю эту песню! А вдруг в этой, новой реальности её не будет! Сурков не попадёт в окружение и не сочинит этой своей такой короткой и вместе с тем такой трогательной песни⁈ Вроде бы мне удалось добиться желаемого! 'Землянка» будет жить!
— Ну ладно это всё лирика, — произнёс Мехлис, — а теперь товарищи поэты мне надо поговорить с товарищем командующим фронтом на более серьёзные темы.
Намёк был понят. Корреспонденты засобирались и как — то очень быстро покинули мой кабинет. Мехлис уселся на один из стульев и посмотрел на меня пронзительным взглядом.
— Товарищ Конев, почему у вас так безобразно организован уход за ранеными?