— Да, — ответил он, — а в чём дело?
— А в том, что на мой взгляд не хватает нам и нашим бойцам этакого лирического вдохновения, как мне кажется. Вот не умею я писать стихи, а то бы написал. Вот представьте себе картину. Сидит в землянке боец. Он замёрз. На улице скоро же выпадет снег! Ему холодно он прижался к печурке, в которой бьётся огонь, думает при этом о своей любимой женщине, жене или невесте, которая сейчас далеко в тылу, а немцы и их огонь близко. И до смерти которую они несут близко. Шага четыре всего, не меньше! Он тоскует по ней. И ему холодно одновременно в землянке, и тепло от её любви, которая не гаснет и греет его. Вот написали бы вы, что — то подобное. Алексей Петрович, ей — Богу!
Сурков с удивлённым видом посмотрел на меня. Да, что там с удивлённым — скорее ошарашенным.
— Товарищ комфронта, я думал скорее о марше защитников столицы. О чём — то таком. А вы мне вдруг о лирике!
— О марше тоже забывать не надо. Такие марши нам тоже нужны! Но и об лирике не забывайте. Потоньше надо, полиричней! Бойцам это тоже очень нравится! Честное слово, я бы умел так писать, сам бы написал. Прямо образы сегодня весь день в голове торчат стоят не выкинешь! Требуются нашим бойцам и такие стихи с музыкой, вы уж поверьте мне. Вот даже строка как — то сама собой сложилась — послушайте:- до тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага. Чушь какая — то! А сложилась! Прямо поэт! Но какой из меня поэт⁉ Вот подумайте!
Сурков с ошарашенным видом полез в свой планшет. Вытащил оттуда свой блокнот, раскрыл его и зачирикал в нём карандашом., бросая время от времени на меня недоуменные взгляды. Кажется «Землянка» была спасена. И вполне возможно, что появится на свет пораньше. Или всё же в тоже время? Главное, чтобы она появилась. Потеря «Землянки» на мой взгляд была бы очень невосполнимой утратой. Кажется мне удалось предотвратить её.
От автора:1995 год. Полковник КГБ в теле опера ФСБ ломает уральские ОПГ и агентуру ЦРУ. Матчасть спецслужб, суровый реализм 90-х. Никаких компромиссов. /reader/614778/5869645
Глава 18
Сурков продолжал время от времени удивлённо бросая на меня свои взгляды, водить карандашом по странице своего блокнота. Петров был поражён похоже не в меньшей степени. Да и я и сам совершенно не ожидал от себя такого. Совсем я не ожидал от себя таких вот слов, таких вот цитат. Как — то именно о «Землянке» я и не собирался вести речь начиная свою речь с писателями.
— Честно говоря я очень удивлён таким поворотом нашей беседы, — сказал наконец Евгений Петрович оторвавшись от блокнота.
— Предупредить, что ли, что бы его, чтобы он поменьше интересовался тем как водят самолёты, — подумал было я, вспомнив все обстоятельства скорой гибели Петрова, — нет пожалуй не надо. Это слишком! Итак Соколовский время от времени бросает на меня удивлённый взгляд. Всё не может понять, как это я бросил курить. Пришлось ему сказать, что я сделал это по обету. Мол дал сам себе дал обет, бросить курить, если меня назначат командовать фронтом. Мол не верил в этот, до самого последнего. Поэтому и бросил. Ожидал всё же какого- то из местных не решатся назначить. Пришлют замену из Москвы или кого рангом повыше. Больно уж важный фронт. Похоже, что Василий Данилович не очень поверил в эту мою отговорку, поскольку его, содержащий некоторую толику удивления взгляд, я продолжаю время от времени ловить на себе.
— Я только, что говорил с вами во возросшей, по сравнению с царским временем сознательности бойца Красной Армии. Сознательности, по сравнению с сознательностью солдата прежней императорской армии. Но ведь сознательность определяется и поддерживается в том числе и средствами литературы и искусства. В том числе стихами и песнями созданными на эти стихи. Ведь стихотворение ставшее популярной песней, получает дополнительную известность и популярность!
— Вы совершенно правы, товарищ генерал — полковник, — ответил мне на это Петров, — просто насколько мне известно такими вещами занимается в первую очередь политотдел, а командующему фронтом и так достаточно дел и забот.
— Конечно… Достаточно. Но забота о боевом духе войск это прямая забота в том числе и командующего фронтом. Особенно когда у него оказались в гостях, два столь известных автора. Вот поэтому я решил и не упустить такого момента и можно сказать сделать личный, можно сказать индивидуальный заказ. Вас сильно удивило это? Ну уж извините за это!
—, Нет. — вмещался в наш разговор Сурков, — удивило конечно. До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага! Гм. Интересно. Интересная строчка. Обязательно напишу такое стихотворение. Может быть сегодня. И строчку эту постараюсь в него эту вставить.
— Ну вот видите, иногда и от нас военных бывает и вам поэтам какая — то помощь, — улыбнувшись, сказал я Суркову.
—, Очень большая помощь, — ответил он мне, вставая со стула, — четыре шага, гм, интересная строка. Я прямо заинтересовался весь. Теперь уже уверен, что напишу. Напишу и посвящу прямо вам, товарищ Конев. Это будет моё первое стихотворение посвящённое командующему фронтом.
Услышав это я широко и приветственно улыбнулся. А что мне оставалось ещё делать?
Ничего большего говорить я Петрову не решился. Может быть само моё появление здесь, запустило такую цепочку событий, что Евгений Петров всё же не погибнет 2 июля 1942 года, разбившись на самолёте, при своём возвращении назад, домой из Севастополя. Оставалось лишь надеяться на это.
— Всё — конец, Алексей Иванович, ехать надо. Слышишь? — сказал Гагарину — старшему здоровый мужик.
— Да погоди ты, — махнул на него Гагарин — старший, не прекращавшийся суетится возле повозки, на которой на куче вещей сидели четверо детей. Все четверо. Валентин, Зоя, пошедший в этот год в школу Юрий и совсем крошечный Борис.
Он всё не мог отойти от дома, всё ходил и ходил вокруг него. Жена и дети уже сидели на повозке, а он всё никак не мог усется и тронутся вперёд, присоединится к колонне тарахтящих повозок, тянувшихся из села.
Сегодня утром по нему прошли строгие военные и оповестили всех проживающих в нём, что нужно быстро эвакуироваться на восток, ввиду приближения фронта, что за село будут вестись бои, что всем надлежит быстро собираться в путь. И начались сборы. Начались они и у Гагариных. Тем более, что всё готово было ещё вчера. По крайней мере вещи. Их собрали и сложили ещё вчера, когда впервые все дома обошли военные, предупредившие, о будущей об эвакуации, и зачитавшие строгий приказ о ней командующего Западным фронтом по фамилии Конев. Так на сборы у них ушло времени всего ничего.
Значит эвакуация, значит война пришла сюда к ним, значит отъезд. Значит в Клушино будут бои с немцами. Вполне возможно, что в их дом попадёт снаряд или бомба. Он сгорит или будет разрушен. Так приказал строгий и неизвестный им лично, командующий. Значит всё. Значит придется им вернутся на пепелище. Если вообще вернутся. Далеко не все возвращаются из этой самой эвакуации! Конечно очень и очень не хотелось делать это, но приходилось ехать! Тем более, что военные очень и очень строго настаивали на на этом.
Первые слухи об отъезде на восток пронеслись по Клушину уже в сентябре. В конце этого месяца через село проехали первые колонны беженцев. В первых числах октября их число заметно увеличилось, а затем с каждым новым днём их становилось всё больше и больше. Прошёл слух (который впоследствии оказался совсем не слухом), что командование издало приказ о полной эвакуации всего гражданского населения из прифронтовой зоны. Дошла очередь и до их села.
Вчера вечером строгие военные обходили дома и предупреждали всех их обитателей о намеченном на завтра отъезде и о том, чтобы жители начали немедленно собираться к нему. Пришли и к Гагариным. И как и все односельчане они повздыхав начали свои сборы.
Алексей Иванович не попал в армию из-за своей хромоты. Кроме того накануне начала войны он тяжело переболел тифом. Так и остался в итоге плотник Алексей Иванович Гагарин с «белым билетом».
Прошедшие вчера вечером по домам с объявлением об эвакуации военные, повторили свой обход утром. Всем жителям села было приказано быть с вещами возле своих домов с вещами, к одиннадцати часам утра, чтобы затем через полчаса собраться на центральной площади, где им будет сделано важное объявление.
— Ну, что, Алексеевич, — вновь донёсся голос соседа, — готов? Ну раз готов тогда поехали.
Когда на центральной площади собрались по видимому все жители села, то стоявший возле председателя рослый военный осмотрев, скопившуюся толпу людей, поднёс к своему рту рупор начал говорить в него.