– Зачем нечисти вещи?
– Людям, – поправил Захар. – Домой вернуться.
– У таких, как ты, не должно быть дома. – Акулина Игоревна перевела взгляд на Алину. – А ты что явилась? Твой род все забрал, нечего тебе тут делать. А это кто? – Она посмотрела на бариста. – Оборванец какой-то.
– Но вы же сами погубили свою деревню! – В голосе Алины послышались слезы. – Почему вы не пришли на помощь, когда он человека убивал?
Акулина Игоревна переглянулась со Стефаном Иванычем, тот покачал головой и перехватил трость.
– Так одна жертва, а вмешайся мы, лежали бы там все вместе, – ответила Акулина Игоревна. – Забирайте свои вещи.
Стефан Иваныч закурил, а Евдокия Микулишна, которая осталась стоять возле трапезной, снова открыла дверь.
Захар прикинул, что за раз все сумки он вытащить не сможет, а пускать Алину в одно помещение с мертвецами не хотелось. Вика помогла взять несколько сумок, нахмурилась, хотела что-то сказать Захару, но передумала.
Шумнов вынес на улицу рюкзак Наума, вернулся и замешкался. Остались вещи погибших: Ланы, Миши, Ясны. Если чемодан Ланы стоило передать Стасе, то как быть с вещами Ясны?
– Вы что делаете? – С улицы донесся голос Алины, удар, стон.
Захар метнулся обратно, но не успел: дверь в трапезную захлопнулась.
– Сожгу гада, – в самую щель прошипела Акулина Игоревна.
Запахло горелым деревом.
Захар слышал, как кричала на улице Алина. От Вики не было ни звука. Сухое, политое горючим дерево занялось быстро. Захар видел, как огонь поднимается по стенам все выше и выше. Оказывается, внутри все тоже было уже облито. Пламя весело пробежало по сырой дорожке к столам, и те вспыхнули. Дышать становилось все сложнее. Из-за рева огня Захар не слышал, что происходит снаружи, мог только догадываться. Вика, скорее всего, получила по голове и не может вмешаться, Алина тот еще боец, ей не справиться с тремя, пусть уже не молодыми, но вполне сильными соперниками.
Захар кинулся ко второй двери, но та тоже оказалась заперта. От дыма щипало глаза, от жара некуда было деться. Огонь медленно пожирал всю трапезную, поднимаясь вверх к балкам.
– Какая нелепая смерть, – прошептал Захар. – Мог догадаться, что подставу устроят.
Голова соображала все хуже, надо было сделать хоть что-то. Он попытался выбить плечом горящую дверь, но только сам обжегся о раскаленное дерево. Силы уходили вместе с кислородом. Захар пытался найти место, где пекло бы не так сильно, но огонь пылал повсюду. Колени подогнулись, и Шумнов упал на пол, руки все окрасились черной сажей. В голове всплыли слова Вики, она была уверена, что он управляет нечистью. А он ведь даже не разбирается, кто есть кто. Анчутка из водяных, он сюда не сунется. А кто есть огненный? Есть ли вообще духи огня?
Он наклонялся все ниже, чтобы хоть как-то сохранить остатки кислорода. И снова услужливая память подсказала, что такое уже было. Давно, еще в детстве. Мама рассказывала, что он чуть не умер. В новогоднюю ночь, когда у всех был праздник, а он должен был отмечать свой третий день рождения, они не сидели за столом, а неслись в реанимацию. Мать говорила, что положила его спать, а после боя курантов обнаружила, что Захар не дышит. Врачи ничего не поняли, сказали, что он пережил клиническую смерть. Предпосылок не было, абсолютно здоровый ребенок почему-то резко заболел. И до самой средней школы мама мучилась, каталась с ним по врачам. А потом Захар чуть не утонул. Случайно. Прыгнул в реку и зацепился плавками за корягу. Думал, что не выплывет. Чудом выбрался на поверхность, перепугав всех на берегу. Но после этого случая он перестал болеть.
– В воде не тонет, – прошептал Захар. – В огне не горит.
Обожженные руки болели. Очки стали такие грязные, что не видно было ничего. Да и смотреть не на что, все вокруг пожрал огонь.
Захар выпрямился, после всего, что он уже перенес, сдаваться не хотелось. Жители деревни должны ответить!
Рядом махнуло хвостом какое-то круглое существо. Почему-то они все представали перед Захаром как смесь каких-то домашних животных. В этот раз ему явился невозможно толстый черный сфинкс с длинным хвостом, на конце которого висела горящая кисточка. Сфинкс склонил голову набок, словно ожидая приказа.
Сверху раздался треск. Балка прогорела и обвалилась.
Глава 15
Уголек
КОГДА ОНА ПРИШЛА СЮДА В ПЕРВЫЙ РАЗ, деревянные дома вызывали трепет и ощущение, что еще чуть-чуть – и прикоснешься к забытой тайне. Когда она пересекла мост во второй раз, на душе было гадко. Хотелось кричать и плакать, но слез не было. Все уже вырыдала там, в хостеле. Лишь бы Старх был жив, она готова выдержать что угодно, но только не смерть мастера. И что бы там бабушка ни говорила о том, что он обещал ее защищать, дал какую-то странную клятву, оказался повязанным – все чушь. Она, Алина, тоже должна была его защищать и включать голову. В итоге Старха похитили, а она вернулась в место, куда обещала себе больше не соваться.
Захар осторожно взял ее за руку. Такой простой жест, но Алина почувствовала, что еще немного – и она снова расплачется. Хотелось что-то сказать, а удалось лишь кивнуть. Вот как так получается? Наум всю дорогу держал ее, обнимал, даже пытался как-то утешить – а в душе было пусто. А этот странный ехидный московский писатель едва коснулся – и внутри родился хаос. Мальчик-бариста тоже поехал с ними, и Алина до сих пор не поняла почему. В голове не укладывалось, что в одном теле может быть несколько сознаний, а Захар все пытался что-то узнать. Сажа, нечистая сила, неживая – все так походило на сказки прабабушки, которые та тихонько рассказывала ей на ночь. Так давно это было.
Деревня выглядела заброшенной. От домов мало что осталось, и Алина с ужасом подумала, что придется вытаскивать вещи из-под завалов. Взгляд шарил по тем местам, где буквально вчера случилась бойня. Она боялась снова увидеть тела. Но везде было пусто. Захар рядом ерничал и ругался на бариста, тот отвечал. Алина прислушалась. Старх – сажа, сажа-наблюдатель. Возможно, это ему подходило. Он не был суперкомпанейским, часто погружался в музыку и перебирал ноты. Алина вспомнила, как он однажды вернулся очень загруженный, сел за фортепьяно и что-то сыграл такое, от чего даже Наум прослезился. Потом Старх ни разу не повторил этой мелодии, как бы его ни просили.
– Почему?