— Нет.
Соврал.
Я провела большим пальцем по скуле, осторожно, не нажимая, и только потом перевела взгляд на второго мальчика. Тот сидел с другой стороны кабинета, с пластырем под глазом и очень оскорбленным лицом. Рядом — его мать, худощавая женщина в дорогом костюме цвета топленого молока. Из тех, кто выглядит так, словно у них идеальные дети, идеальные мужчины и даже бессонница сделана по индивидуальному заказу.
Именно этим типом женщин я сама когда-то была снаружи.
Внутри — никогда.
— Мирослава Сергеевна, — начала завуч, поднимаясь из-за стола. — Благодарю, что так быстро приехали. Ситуация неприятная, но, к счастью, ничего критического. Мальчики подрались на перемене.
— Почему? — спросила я, не отводя руки от щеки Матвея.
Ответил не он.
— Потому что ваш сын не умеет держать себя в руках, — сухо сказала женщина в молочном костюме. — Моему Арсению теперь, между прочим, придется объяснять врачу, откуда ссадина у глаза.
Я медленно выпрямилась.
Вот сейчас, в эту секунду, мне меньше всего в мире была нужна чужая материнская надменность. Особенно такого сорта, который пахнет дорогим парфюмом и полным отсутствием эмпатии.
— Думаю, — сказала я очень спокойно, — мы сначала все-таки услышим детей.
Завуч кашлянула.
— Да. Конечно. Арсений сказал, что...
— Можно я? — вдруг перебил Матвей.
Все посмотрели на него.
Он встал.
Мой худой, музыкальный, тихий мальчик в помятом пиджаке встал так, будто сейчас будет зачитывать приговор.
— Он сказал, что моя мама ушла от папы, потому что у папы другая тетя, — произнес Матвей ровно. — И еще сказал, что если бы моя мама была нормальной, от нее бы не ушли. И что мой папа выберет себе новую, красивую.
Кабинет будто накрыло стеклом.
Я не дышала.
Женщина в молочном костюме резко повернулась к сыну:
— Арсений, это правда?
Мальчик опустил глаза. И этого было достаточно.
У меня внутри что-то медленно, опасно распрямилось.
Не истерика. Не желание плакать. Совсем нет.
Ярость.
Холодная, взрослая, тихая.
Матвей стоял посреди кабинета и смотрел в пол. Плечи напряжены так, будто он ждал сейчас не защиты, а наказания. За драку. За то, что не сдержался. За то, что опять оказался мальчиком, у которого дома все не как у других.
И это сломало меня сильнее, чем синяк у него на лице.