Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции: читать начало книги онлайн

После отъезда царской семьи и моего отца я еще в течение месяца оставалась в Царском Селе в страшном беспокойстве. Казалось, что эта ссылка в заброшенный в снегах город, представлявшийся мне деревней, освещаемой лучинами, нарочно придуман для того, чтобы медленно погубить царскую семью или, пользуясь глухим краем, под благовидным предлогом покончить с ними.

В Царском же Селе и Петрограде процветал в то время двор Керенского – «главноуговаривающего» или «императора Александра IV», как его тогда называли.

В начале революции много было говорено о том, как дорого стоил императорский двор. Решили упразднить его и начали с распродажи за бесценок великолепных лошадей и автомобилей, но потом, после знаменитых июльских дней, когда Керенский остался один со всеми портфелями и скрывался от петроградских беспорядков в Царском Селе у комиссара Екатерининского дворца барона Штейнгеля, появился новый двор – двор Керенского, который тратил деньги раза в четыре больше прежнего двора.

Все лошади, экипажи опять скупались, уже по баснословным ценам, и в великолепных экипажах, с коронами и английской упряжью, разъезжали грязные и затрепанные члены Совета солдатских и рабочих депутатов, а физиономии Керенского и Штейнгеля препротивно выглядывали из-за зеркальных окон автомобиля, за которыми привыкли мы видеть такие красивые и дорогие нам лица.

Все императорские оранжереи опустошались для стола Керенского, который, конечно, не только не думал, по примеру прежнего двора, уделять что-нибудь в лазареты и раненым, но даже лишал их и сиротские приюты возможности получать молоко и сливки, так как продукты императорской фермы также все поглощались им и каким-то веселым обществом, собиравшимся у Штейнгеля в Екатерининском дворце и у Керенского в Зимнем.

Приезжая в Царское Село, Керенский со всеми своими гостями отправлялся гулять по парку, предпочитая бродить по хорошенькому садику императрицы Марии Александровны, примыкавшему к комнатам императора Александра II и помещению офицерского лазарета.

Вокруг сада, еще по старой памяти, стояли часовые, так как в прежнее время публике был запрещен вход туда. Однажды один из часовых отказался пропустить Керенского, и на заявление последнего, что он военный министр, не обратил никакого внимания. Важный Керенский оказался в глупом положении перед своими гостями и целой группой офицеров и сестер милосердия, смотревших на него через решетку, но тут он вовремя вспомнил календарный анекдот про кого-то из императоров и сказал, но почему-то на «ты»:

– Поблагодари своего фельдфебеля, но не ротного командира за то, что у него солдаты хорошо знают службу. Я – военный министр Керенский.

Однажды ко мне в лазарет, как раз в начале корниловского движения, когда вокруг Царского Села уже были вырыты окопы, а корниловские войска стояли на станции Дно, приехала и раньше часто бывавшая у меня фрейлина Маргарита Сергеевна Хитрово, работавшая вместе с их высочествами в собственном ее величества лазарете и страстная поклонница всей царской семьи.

– Я еду в Тобольск, – объявила она мне.

Я уже раньше слышала об ее намерении ехать в Тобольск, но не ожидала, что это будет так скоро после их отъезда.

– Я еду завтра, у меня билет уже есть, а чтобы не возбуждать подозрения, я еду как будто бы на поклонение мощам Иоанна Тобольского. Туда многие ездят, отчего же я не могу поехать на богомолье? А вы мне дайте письмо, если хотите.

Я дала ей письмо к моему отцу, и она отправилась, взяв еще много писем к лицам свиты и даже к их величествам.

Тем временем я уже получила письма от моего отца, сперва с парохода, потом из Тобольска.

3 августа их величества прибыли в Тюмень и ночью были переведены на пароход, который отошел к Тобольску.

По приезде в Тобольск в город выехали полковник Кобылинский и комиссар Макаров и вернулись с известием, что помещение еще не готово, так что их величествам пришлось жить на пароходе около двух недель.

В это время шел спешно ремонт губернаторского дома, в котором предполагалось поместить царскую семью, и дома купца Корнилова напротив – для свиты и части охраны. Кроме того, небольшой кусочек площадки перед губернаторским домом окружили высоким сплошным забором. Это место предназначалось для прогулки арестованных.

За время жизни на пароходе часть арестованных два раза съезжали на берег для осмотра помещений. Первый раз для этого был отправлен мой отец с Кобылинским и Макаровым, второй раз – камердинер ее величества Волков и камер-фрау Тутельберг.

Кобылинский и Макаров делали все, чтобы улучшить помещение. Часть мебели в губернаторском доме сохранилась еще от старого времени, недостававшие же вещи покупались в лучших домах Тобольска. Макаров настоял на покупке для великих княжон рояля. Упорно искали для их величеств пружинные кровати, так как не хотели давать им походных, предназначенных для их высочеств и лиц свиты. В конце концов и кровати были куплены в какой-то семье, поступившейся своим удобством. Для ремонта были приглашены обойщики, столяры, маляры и электротехники – пленные и военнообязанные немцы, единственные хорошие работники в городе.

В особенно плачевном состоянии были водопроводы, очень долго не чищенные, так что первое время вся грязь подымалась кверху и наводняла весь дом невероятным запахом, но это скоро было исправлено, и в обоих домах были поставлены ванны.

Наконец в середине августа их величества и свита переехали в город и пешком шли от пристани до домов, причем собравшаяся смотреть на них публика отметила их бодрое и веселое настроение.

Вскоре после отъезда Маргариты Хитрово я получила от своего отца разрешение ехать и была в отчаянии, что некоторые дела меня задерживали. Вдруг до нас дошли слухи об аресте Хитрово и препровождении ее под конвоем в Петроград.

Вслед за тем приехал Макаров, на смену которому в Тобольск был послан комиссар Панкратов с помощником – прапорщиком Никольским.

Бедная Хитрово была очень поражена всем случившимся, не представляя себе, что исключительно ее странное поведение привело к ее аресту, а ее приезд – к удалению Макарова и смене его на более доверенное лицо. Но, действительно, она вела себя так, точно хотела довести до этого. Уезжая, она вся закуталась в пакеты со всевозможной корреспонденцией, а с пути писала открытки родственникам следующего содержания: «Я теперь похудела, так как переложила все в подушку» или: «Население относится отлично, все подготовляется с успехом» и так далее.

Приехав в Тобольск, она моментально направилась в дом, где помешалась свита, и наткнулась на графиню Гендрикову, которая провела ее в свою комнату. Затем туда же пришел мой отец, и они все мирно разговаривали, когда появился Кобылинский и объявил, что он вынужден арестовать Хитрово.

Корреспонденция была отобрана, у графини Гендриковой сделали обыск, и ее, моего отца и Хитрово допрашивали, причем последняя, говорят, держала себя очень вызывающе. Затем ее под конвоем отправили в Петроград.

В этой истории обе стороны держали себя глупейшим образом. Хитрово должна была подумать о том, что ее внезапный отъезд, ее переписка и появление неизвестной барышни в глухом Тобольске сразу будет отмечено революционными властями, придиравшимися к каждому пустяку, каким и была ее поездка. Она уехала самостоятельно, не по поручению каких-либо организаций и главным образом для того, чтобы как-нибудь, хоть мельком, повидать царскую семью. Может быть, она и лелеяла мечту подготовить почву к освобождению их величеств, но можно было понять, что не здесь кроется главная сеть организаций, настолько появление Хитрово было наивно.

Ясно было, что на нее не стоило тратить революционного пыла. Для их величеств последствия были, несомненно, неприятные, так как из-за этого уволили Макарова, человека, безусловно, иначе настроенного, чем Панкратов.

Все это произошло незадолго до моего отъезда в Тобольск, куда я приехала 14 сентября. Наш маленький и грязный пароходишко часов в шесть с половиной утра подходил к Тобольску, еще окутанному голубоватой дымкой предрассветного тумана, сквозь которую просвечивали очертания больших белых зданий на нагорной части и серые тени каких-то лачужек у пристани.

Долгое время длилась процедура проверки наших бумаг, и наконец мы, то есть старушка-воспитательница графини Гендриковой и я, очутились на пристани и собрались выезжать в город, как вдруг помощник начальника милиции объявил нам, что не имеет права отпустить нас в город, так как мы едем к арестованным.