А посреди двора творился форменный, первосортный сюр.
Обезглавленное, облачённое в бархатный камзол тело Кощея, пошатываясь на тонких ножках и нелепо размахивая руками, бегало кругами по поляне. Оно натыкалось на деревья, спотыкалось о пни и ощупывало воздух в поисках утерянной черепушки.
– Где... где моё лицо?! Куда вы дели мою голову, вандалы?! – глухо, словно из глубокой бочки, доносился возмущённый голос из колючих кустов крыжовника. – Вы ещё горько пожалеете о своём невежестве! Я вам устрою весёлую жизнь! Я вам такую магическую блокаду в лесу сделаю! Вы у меня, деревенщины, мухоморы по карточкам получать будете!
Тело Кощея, устав бегать, наконец нащупало костлявыми пальцами край всё ещё пульсирующего пространственного портала.
– Да как вы смеете, ничтожные черви! Я превращу вас всех в гнилые пни! Я выжгу вашу Тьмутаракань дотла! Я нашлю на вас такую порчу, что ваши правнуки будут вспоминать этот день с содроганием!
Кощея, вернее, то, что от него осталось, начало засасывать обратно в портал. Тело, уже обмякшее и безвольное, поплыло по воздуху к разорванной реальности, а голова из кустов продолжала истерически вопить.
– Я всё равно вернусь! – орала она, пуская из пустых глазниц зелёные искры. – Я изведу всё живое! Вы ещё пожалеете, что родились на свет!
Василий, которому этот мерзкий, скрипучий голос окончательно надоел, спрыгнул с печи, подошёл к кустам, осторожно, чтобы не уколоться, выкатил черепок оттуда и, заглянув в пустые глазницы, спокойно, почти буднично произнёс:
– Катись отсюда вслед за своими костями, задохлик. И дорогу сюда забудь, если тебе дорога твоя погребальная шкура.
Голова Кощея заскрежетала зубами, попыталась что-то ответить, но портал уже засасывал её тело. В последнюю секунду, когда череп почти достиг границы портала, он резко дёрнулся, вытянулся на длинной, жилистой шее и со всей дури вцепился зубами в пушистый, чёрный хвост Василия Леопольдовича.
– МЯ-Я-Я-ЯУ! – заорал кот, дёргаясь, но череп Кощея держал мёртвой хваткой.
Не успел никто и глазом моргнуть, как портал схлопнулся с оглушительным, хлопающим звуком, оставив на поляне лишь выжженную, обугленную траву, едкий запах серы и несколько опавших, чёрных перьев, кружащихся в воздухе.
Василия нигде не было.
Глава 31.
Глава 31.
Тишина повисла такая плотная, густая и липкая, что казалось, её можно было резать тупым ножом, черпать ложкой и с отвращением размазывать по стенам. В воздухе отчётливо и мерзко воняло озоном, палёной магией и… жжёной шерстью.
Я, всё ещё судорожно прижимавшая к себе обретшего плоть Радимира, медленно, словно сквозь толщу ледяной воды, подняла голову. В ушах звенело, а сердце колотилось где-то в районе горла, отбивая бешеный ритм. Глаза мои расширились от накатывающего липкого ужаса, когда до затуманенного адреналином мозга наконец-то дошёл весь масштаб и весь трагизм того, что только что произошло на этой выжженной поляне.
– Вася… – хрипло прошептала я. Горло пересохло так, словно я наглоталась битого стекла. – Васька! Эй, пушистая ты зараза, отзовись!
Но мой наглый, саркастичный и вечно всем недовольный кот не откликнулся. Ни презрительного «мяу», ни ехидного замечания о моих умственных способностях. Только там, на почерневшей земле, на том самом месте, где он стоял всего пару мгновений назад, сиротливо дымился маленький, обгоревший дотла клок чёрной, как сама безлунная ночь, шёрстки. Ветерок подхватил этот пепел и закружил его в печальном, издевательском танце.
Петрович, наш лохматый и вечно ворчливый домовой, подошёл к этому месту с видом контуженого ветерана. Он постоял, бездумно глядя в звенящую пустоту, почесал всклокоченную бороду, а потом как-то весь сдулся. Словно из него разом выпустили весь воздух.
Домовой тяжело, с кряхтением опустился на колени прямо в грязь и начал бережно, с каким-то поистине нечеловеческим, религиозным почтением, собирать в свой засаленный фартук сверкающие осколки разбитой бутылки. Той самой бутылки с его коллекционной, выдержанной на травах медовухой.
По его мохнатым, раскрасневшимся от горя и выпитого щекам градом катились огромные, как лесные орехи, слёзы. Он вздрагивал всем своим плотным тельцем и тихо, надрывно, невероятно жалобно причитал, раскачиваясь из стороны в сторону:
– Леопольдыч… Васька… Друг ты мой пушистый, собутыльник мой хвостатый! И как же я теперь без тебя, а? Как я без твоих изощрённых издевательств жить-то буду? – Домовой шмыгнул носом так громко, что с ближайшей сосны осыпалась хвоя. – Кто мне теперь будет в три часа ночи мурлыкать на ухо, что моя элитная медовуха воняет портянками лешего? Кто будет нагло, с вызовом в жёлтых глазищах, спать на моих свежевыстиранных, чистых портянках, оставляя на них тонны чёрной шерсти? И бутылочки… бутылочки-то моей любимой, коллекционной, больше нет! Разлетелась, родимая, на тысячу осколков! Ох, горе-то какое, горюшко горькое! Осиротел я!
Он дрожащими, узловатыми пальцами подобрал последний, самый крупный, измазанный в золе осколок зеленоватого стекла, нежно, словно младенца, поцеловал его и благоговейно сунул куда-то глубоко за пазуху, поближе к сердцу.
– Поминай, как звали, Василия Леопольдовича, истинного потомственного Баюна, великого наглеца, непревзойдённого вора сметаны и просто… просто хорошего кота, – всхлипнул Петрович, яростно утирая покрасневший нос широким рукавом рубахи. – Никогда у меня больше не будет такого хорошего, такого вредного друга, как Леопольдыч! Никогда! И бутыли… такой великолепной, пузатой бутыли тоже больше не будет! Как жить дальше, бабоньки?!
Я медленно поднялась на ноги. Колени предательски дрожали, икры свело судорогой от долгого сидения на корточках, но я не обращала на это внимания. Я чувствовала, как тяжело, но уверенно бьётся горячее сердце Радимира рядом с моим. Я посмотрела на чёрную, выжженную адским пламенем землю, на безутешного Петровича, всё ещё баюкающего свои осколки, на догорающие в воздухе жалкие остатки враждебного чёрного тумана. И тут внутри у меня что-то щёлкнуло. Как будто взвели курок тяжёлого арбалета. Слёзы высохли, не успев пролиться, а вместо липкого страха по венам побежала раскалённая, бурлящая лавой ярость.
Моя магия, дремавшая до этого момента, вспыхнула, заставляя волосы на голове слегка зашевелиться, а воздух вокруг меня заискрить.
– Хватит! – мой голос прозвучал резко, жёстко, как удар хлыста, не терпя абсолютно никаких возражений. Петрович от неожиданности даже икать перестал. – Никого я, чёрт возьми, поминать не собираюсь! Убери свои сопли, Петрович! Василий – не какой-то там жалкий, легкоубиваемый смертный. Он – потомственный Баюн! Он – мой фамильяр! И он, мать его за ногу, слишком упрям и вреден, чтобы так просто сдохнуть! Мы его найдём. Мы вломимся в этот поганый, смердящий тленом замок и вытащим его оттуда за шкирку, если потребуется!
Я резко повернулась к Радимиру. В моих глазах, я точно это знала, несмотря на дикую усталость, измотанность и пережитый страх, сейчас пылал настоящий, первобытный огонь уверенности и бешеной силы. Силы разъярённой ведьмы, у которой посмели тронуть её любимого кота.
– Сначала я помогу тебе полностью восстановить силы, – твёрдо, чеканя каждое слово, сказала я, крепко беря его за широкую, горячую руку. Кожа к коже. Живой. Мой. – Проклятие Кощея – это не насморк, оно стопроцентно могло оставить свой гнилой след в твоей ауре, но я выжгу его дотла, я сниму его. А потом… потом я перерою все свои древние фолианты, я найду стопроцентный способ открыть стабильный портал прямиком в Навь, в этот проклятый костяной замок, и вытащу нашего пушистого диверсанта на свет божий. И клянусь всеми богами, даже если для этого мне придётся перевернуть всё Тридесятое царство вверх дном, а самому Кощею засунуть его бессмертие в самое тёмное и некомфортное место – я это сделаю!