Старые китобойные гарпуны с зазубренными наконечниками, тронутые зеленью, гладко вытертые рукояти. Рядом гравюры со сценами промысла, шлюпки, вспоротая вода, люди с острогами.
А над лестницей, во всю стену, темнел портрет в тяжелой раме. Мужчина в сюртуке начала прошлого века, сухой, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами, держал в руке подзорную трубу и смотрел не на зрителя, а куда-то мимо, поверх плеча, будто высматривал что-то за окном.
— Капитан Иеремия Банкер, — сказала миссис Данверс, поймав мой взгляд. Она произнесла имя тихо и с нажимом, явно его в доме поминали редко. — Прадед покойного хозяина. Он и построил этот дом.
— Тот самый, о ком есть легенда?
Экономка перекрестилась. Быстро, суетливо, двумя пальцами.
— Не надо об этом на пороге, сэр. Не сегодня.
Я поставил саквояж и стянул мокрый штормовой костюм. Миссис Данверс приняла его двумя пальцами, как берут дохлую крысу, и повесила сушиться.
Ей было под шестьдесят. Сухая, прямая, в глухом черном платье с камеей у горла, седые волосы стянуты в узел так туго, что натягивали кожу на висках.
Руки у нее подрагивали, но двигалась она уверенно, привычно, как человек, который жил здесь сорок лет и знает в доме каждую половицу.
— Сколько человек в доме? — спросил я.
— Считая меня шестеро, сэр. И покойный хозяин. — Она поправила безупречно ровную скатерть на столике у зеркала. — Мистер Томас, племянник. Миссис Эвелин, вдова. Доктор Кэмпбелл. И Марта, кухарка, она внизу и наверх почти не поднимается. — Пауза. — И еще Финниган, сторож, но он живет в сторожке у причала и в дом заходит редко.
— Итого семеро.
— Финниган не в счет, сэр. — Она сказала это твердо. — Он на острове с сорок девятого года и мухи не обидит.
Я все равно записал имя в блокнот. В доме, где случилась смерть, никого не бывает не в счет.
— Где тело?
— Наверху, сэр. В кабинете. — Голос ее упал. — Мы… его не трогали. Доктор велел ничего не трогать до вас. Только дверь пришлось выломать утром, иначе бы мы не попали.
— Правильно сделали. Ведите туда.
— Позвольте прежде проводить вас в гостиную, сэр. — Она сцепила руки на животе. — Все ждут вас там с обеда. И, если позволите сказать… — Она замялась. — Они очень ждут. Все утро только и говорят, что о вас.
Гостиная оказалась огромной, с высоким потолком в темных балках и камином, в котором можно было бы зажарить целого барана. Огонь горел жарко, но комнату не прогревал.
По углам держался холод, и от высоких окон, забранных штормовыми ставнями снаружи, тянуло сквозняком. Ветер выл в дымоходе на две ноты, от этого звука хотелось поежиться.
Меня ждали трое.
— Наконец-то. — Молодой человек поднялся с дивана так резко, что расплескал виски из стакана. — Наконец-то, черт возьми. Вы хоть представляете, что тут творится вторые сутки?
Томас Банкер, племянник. Лет тридцати, худой, с той нездоровой бледностью, какая бывает у людей, спящих днем и живущих ночью.
Дорогой твидовый пиджак сидел на нем мешком, галстук съехал набок, темные волосы падали на лоб. Он был пьян, не сильно, но ровно, устойчиво пьян, как пьют люди, начавшие с утра.
И еще он не мог держать руки в покое. Щелкал зажигалкой «Зиппо», открывал, закрывал, этот металлический щелк раздавался в паузах между фразами.
— Митчелл, Федеральное бюро расследований, — сказал я.
— Томас Банкер. — Он не подал руки, а сделал стаканом неопределенный жест. — Слушайте, вы должны это прекратить. Эта женщина, — он мотнул головой в сторону двери, где стояла миссис Данверс, — она с рассвета ходит по дому и молится вслух. Вслух! Марта на кухне рыдает. Никто не спит. Мы тут все посходим с ума, если кто-нибудь не скажет наконец, что старик просто умер, как умирают люди в семьдесят один год!
Щелк. Щелк.
— Томас, сядь, — произнес женский голос от камина. — Ты утомителен.
Эвелин Банкер сидела в кресле у огня, положив ногу на ногу, и не поднялась мне навстречу. Ей было лет тридцать пять, и она была из тех женщин, на которых будут оборачиваться на улице и через двадцать лет.