До поворота на гравийную дорогу оставалось мили три. Вот тут и следовало переменить роли.
Я знал этот кусок Фэрфакса лучше, чем кто угодно, кто приехал сюда впервые. Несколько месяцев я ездил тут ежедневно и в темноте, и в туман.
Знал, что за поворотом на Брайтон-роуд шоссе делает длинную слепую дугу, за которой сразу отходит вправо старая просека. Узкая, заросшая, в темноте ее не видно, если не знать.
Я прошел дугу на прежней скорости и погасил фары на самой ее середине, где меня не видно ни спереди, ни сзади. Сбросил ход и по памяти, на одних габаритах, свернул на просеку.
Гравий зашуршал под колесами. Я проехал ярдов сорок, до кустов, развернул «Плимут» носом к шоссе, заглушил мотор и опустил стекло.
Стало тихо. Только капало с веток да далеко на шоссе гудели машины.
Через двенадцать секунд, я считал, на дуге показались фары. Зеленый «Гэлакси» шел на прежней скорости, потом заметно прибавил.
Потеряв меня из виду, водитель торопился восстановить контакт. Он пролетел мимо просеки, не сбавляя скорость, и ушел дальше, к повороту на мою дорогу.
Я выждал немного, завел мотор, не включая света, выкатился на шоссе и пошел следом.
Теперь мы поменялись местами.
Он ехал впереди, ярдах в двухстах, и я видел его габариты в темноте. У поворота на мою гравийную дорогу он притормозил.
Слишком заметно, некрасиво, выдав себя с головой. Постоял секунду, будто раздумывая, потом дал газу и поехал дальше, мимо, понял, что упустил меня, и решил не соваться в тупик.
Я шел за ним без света, держась подальше, ловя дорогу по светлой полосе обочины. Мокрый асфальт помогал, его задние огни отражались в пленке воды, и я видел их даже на большой дистанции.
Мили полторы он ехал прямо. Потом, у съезда на старую окружную дорогу, включил левый поворот.
Затем он остановился на обочине, погасил фары и просто стал. Не поехал дальше и не свернул.
Стоял в темноте, у съезда, с работающим на холостых мотором, и, надо думать, смотрел в зеркало. На пустое шоссе, где никого не было, потому что я, отпустив его, прижался к обочине за полмили позади, тоже без огней.
Мы стояли так, две темные машины на мокрой пустой дороге в четырех милях от моего дома, и каждый ждал, кто первым выдаст себя движением.
Прошла минута. Потом другая.
А потом на встречной полосе, со стороны Вашингтона, показались фары третьей машины. Она шла медленно, будто искала съезд, и, поравнявшись с зеленым «Гэлакси», сбросила ход почти до шага.
Потом фары ее дрогнули, она прибавила ходу и покатила дальше, к Вашингтону. А «Гэлакси» тут же ожил, включил левый поворот, ушел на окружную и растворился в темноте.
Ни номера, ни лица я не разглядел, далеко, темно и мокро. Разъехались.
Я выждал минут пять, не двигаясь с обочины, потом включил фары и поехал домой. По дороге дважды проверился, сворачивал в проселки, тормозил у обочины, гасил свет и ждал.
Никого. Хвост отвалился, что вероятнее, свою работу он на сегодня сделал.
Дом встретил меня темными окнами и одиноким фонарем над крыльцом. Николь дежурила, Секретная служба живет не по часам, а по чужому расписанию. На эту неделю ей выпали ночные смены.
У ворот я, как всегда, притормозил и глянул на камеру в клепаном кожухе, слепо смотрящую на подъезд. Красный огонек под объективом горел ровно.
Кассия и Брут встретили меня в прихожей, толкаясь и стуча когтями по полу. В доме было тихо, пусто и слишком просторно, как всегда бывает, когда возвращаешься один.
Я проверил пульт у кровати, все лампочки в норме, шлейф цел, датчики не срабатывали. Разогрел на плите то, что оставила Николь, поел стоя, выпустил собак во двор и постоял на крыльце, глядя, как они носятся по мерзлой траве.
Потом вернулся в кабинет, достал коробку с несданными записями и до полуночи разбирал бумаги. Лег во втором часу.
Кассия улеглась поперек порога, Брут у батареи. Николь вернется к семи, разминувшись со мной на час, я к тому времени уже уеду.
Утро выдалось серым и промозглым. Я приехал в отдел к восьми, повесил пальто и не успел даже налить кофе, как Дороти, не поднимая головы от машинки, сказала: