Челюсти были сведены судорогой так, что обнажились зубы. Губы растянуты назад, к ушам, в подобии оскала.
Не улыбки, а именно оскала, застывшего, деревянного. Глаза широко раскрыты и выкачены, в них, под пленкой, стоял такой ужас, какого я не видел ни на одном лице за все время службы. Шея выгнута, голова запрокинута назад, будто в последний миг он смотрел на что-то у себя над головой.
А в углу рта, засохшая, стянувшая щетину на подбородке, белела корка пены.
Я опустился на колени рядом с телом, достал фонарь и наклонился ближе. Кэмпбелл остался стоять в дверях и молчал.
Пена. Судорога жевательных мышц. Выгнутая шея. Расширенные зрачки. Я поднес фонарь к застывшим кистям и осмотрел ногти.
Ногти покойного были синеватыми, с той характерной, отдающей в серость синевой, что говорит об одном.
Человек умер не от разрыва сердца. Человек умер от удушья сохраняя полное сознание, в судорогах, умирал он долго.
Я осторожно посветил в открытый рот. Потом наклонился ниже, к самому лицу, и вдохнул носом, коротко и осторожно.
Табак. Зола. Под ними, едва различимо, что-то еще.
Слабый сладковатый душок, чужой в этой комнате, не гниения, а иной, растительный, с горькой ноткой на самом краю.
Я поднялся и подошел к камину. Огонь в нем прогорел давно, зола лежала холодная, серая, слежавшаяся. Я присел на корточки, достал перочинный нож и стал разгребать ее, слой за слоем.
Береза. Опять береза. Уголь. На глубине трех дюймов, у самой колосниковой решетки что-то еще, что не было ни березой, ни углем.
Обугленный кусок древесины, плотный и тяжелый не по размеру. Не полено.
Узловатый корень, с обрубленными отростками. Он прогорел лишь снаружи, а на изломе, куда я поддел ножом, обнажилась плотная маслянистая сердцевина. По этой сердцевине шел неожиданный, отчетливо различимый в свете фонаря синеватый отлив.
Я поднес обломок к лицу и потянул носом.
Вот он, тот же самый сладковатый запах с горькой ноткой. Такой же, что я уловил над мертвым лицом Артура Банкера.
— Доктор Кэмпбелл, — сказал я, не оборачиваясь. — Скажите, у вас в доме кто-нибудь увлекается садоводством?
Молчание за спиной длилось на секунду дольше, чем следовало.
— Оранжерея, — произнес наконец Кэмпбелл. — В восточном крыле есть зимняя оранжерея. Артур ее устроил лет двадцать назад, для жены, для первой жены, покойной Маргарет. После ее смерти туда почти никто не ходит.
— Почти?
— Миссис Данверс поливает цветы, — сказал доктор. — И иногда, кажется, Эвелин. Она говорила, что там единственное место в доме, где можно побыть одной.
Я развернул носовой платок и завернул в него обугленный корень.
За окном, за болтами и ставнями, ветер сорвался на высокую воющую ноту и с силой бросил в стекло горсть снега. Так, что задребезжали рамы. Внизу, на первом этаже, отчетливо стукнула дверь, по коридору разнесся дробный частый звук. Кто-то бежал по лестнице вверх.
В дверном проеме возникла миссис Данверс, растрепанная, с фонарем в трясущейся руке, лицо у нее было белее ее камеи.
— Сэр, — выдохнула она. — Сэр, идемте скорее. Радио… аварийное радио в буфетной… Финниган только что нашел.
— Что с ним?
— Кто-то вырвал провода, — сказала она. — Сегодня. Пока мы все сидели в гостиной и ждали вас. У нас нет связи.
Буфетная помещалась в полуподвале, за кухней. Это была узкая длинная комната с каменным полом, где хранили серебро, скатерти и все то, чему не нашлось места наверху.
Спускаться туда пришлось по крутой лестнице. С каждой ступенью запах менялся, сверху тянуло дровяным дымом, снизу сыростью, мышами и уксусом.
Финниган ждал внизу с керосиновой лампой, потому что электричество сюда вообще не провели.