Набрал Майами, скормил автомату горсть монет и слушал длинные гудки, глядя, как за стеклом будки идет мокрый снег.
Когда-то Брэдшоу помог мне размотать банк, через который шли платежи реестра. Тихий человек, дотошный, из тех, кто читает колонки проводок, как другие читают спортивную страницу. За эту помощь его и задвинули, когда меня отправили в Спрингфилд.
Трубку он снял на восьмом гудке.
— Брэдшоу.
— Это Митчелл.
Молчание длилось секунды три, ровно столько, сколько надо человеку, чтобы узнать голос и все понять.
— Митчелл, — сказал он ровно, без тепла. — Слышал, ты теперь знаменитость. Видел карточку в газете. Поздравляю.
— Мне нужна помощь. По старому делу. По банку.
— Нет.
— Я даже не сказал, что…
— И не говори. — Голос стал тише и тверже. — Я знаю, о чем ты. Ответ нет.
— Брэдшоу, послушай…
— Меня восстановили недавно. — Он говорил быстро, будто торопился выговорить, пока не передумал. — Вернули должность, выслугу, вычистили личное дело, будто ничего и не случилось. Знаешь, чего мне это стоило? Я ходил по краю. Жена не спала. Дети спрашивали, почему папа перестал ездить в командировки.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. — В трубке щелкнуло, автомат сожрал очередную монету. — Ты холостяк с собакой, а я со всей этой конторой на шее. Я тебе помог пару раз. По совести, потому что ты был прав. И потом за это расплачивался. — Молчание. — Второй раз я не потяну. Не потому, что струсил. Потому что не имею права.
Я молчал.
— Не звони мне больше по этой теме, — сказал Брэдшоу устало. — Ни с этого автомата, ни с какого другого. Мне жаль, что так вышло. Ты хороший агент, дело ты вел верно. Но я выхожу из игры. Совсем. — Короткая тишина. — Береги себя.
Он положил трубку. Я постоял, слушая гудки, потом повесил свою и вышел на снег.
Дома Николь заметила все с порога, но, как всегда, не сказала ни слова сразу.
За ужином я гонял вилкой еду по тарелке, отвечал невпопад и дважды переспросил про то, что она уже говорила. Кассия, чуя настроение, легла у моих ног и не отходила.
Брут, которому на настроения хозяев было решительно наплевать, деловито дежурил под столом на случай, если что-нибудь упадет.
После ужина я ушел в кабинет. Достал из шкафа картонную коробку, из-под ботинок, выложил на стол то, что в ней хранил.
Не служебные папки, которые я сдал по описи, когда меня отстраняли, а мои документы. Выписки, наброски схем, копии банковских проводок, столбцы имен, обведенные и перечеркнутые.
Все, что я успел собрать до того, как меня выставили из дела и отправили в Миссури. Я не сдал их. Никому про них не говорил.
Николь встала в дверях, прислонившись к косяку, и молча смотрела, как я раскладываю бумаги.
— Тебе велели уйти в сторону, — сказала она наконец.
— Да, а еще дело отдали другому. Какому-то Кирни. — Я не поднял головы. — Который похоронит его по всем правилам, с описью и подшивкой.
Она вошла, подвинула стул и села напротив, не над душой, а рядом. Так она умела, не давить, а просто быть рядом когда надо.
— Ты не остановишься, — сказала она.
Я собрал листы в ровную стопку, но убирать не стал.