Воинам никто не запрещал использовать трупы для устрашения. Поэтому вопрос избавления от остатков одежды у пленных был решён кардинально и быстро. Едва Небойша поднял над головой свой окровавленный тесак, скорчил страшную рожу и громко прорычал по-печенежски единственную выученную им фразу: «Мне нужна ваша одежда», как все сразу же начали сдёргивать её с себя.
— Спать, — затем проговорил Остромир, и почти сотня молодых голых парней рухнули на траву.
А потом был стыд. Их связывали друг с другом лицом к лицу. С улыбочками и шутками. «Бедные мальчики», — думал тогда Шастун. Но ночи сейчас тёплые. До утра не замёрзнут. Тем более кочевники привыкли спать на земле.
А уже через несколько часов их караван проплывал мимо той самой деревушки, из которой печенеги, похоже, и взяли те самые рыбацкие долблёнки. Деревню не сожгли, чтобы не уведомлять остальные поселения в округе о набеге. Но трупов на единственной улочке деревушки было много. И хоронить, похоже, их было некому.
Останавливаться для этого дела караван Михаила тоже не стал. Проплыли мимо. Только гребцы и воины на лодьях крестились, поглядывая на окровавленные останки на берегу.
«Суки, — подумал тогда Шастун про тех самых „бедных мальчиков“. — А у самого сердце защемило. Надо было кончать там их всех, убийц этих малолетних. Если эти волчата вырастут, сколько горя ещё его земле они принесут. Или уже не принесут? Князь Илия не позволит!»
Он потрогал амулет на груди. После той битвы он зарядил всем бойцам Остромира амулеты, просаженные почти наполовину печенежскими лучниками. Меткие, твари, и быстрые. Ну, ничего, Остромир им там ещё «люлей» даст, как говорил князь Илия. Не зря его воины с собой ещё по три комплекта защитных амулетов заряженных взяли.
…
…
Глава 25
Нажав на камешек для отбоя, я мысленно ещё раз прокрутил разговор с Остромиром. То, что на них напали какие-то сопляки, сильно ситуацию не меняло. Где-то недалеко был уже крупный отряд печенегов. И завтра, скорее всего, парням с ним предстоит встретиться. То, что у моих хорватов не было раньше опыта серьёзных столкновений с печенежской конницей, меня не сильно тревожило. Беспокоило другое. Что мне с пленными делать?
Отдать их обратно этому их кагану Эржипу на перевоспитание? Пусть сам с ними возится? Ну не убивать же их всех, в самом деле, если у них вся культура и экономика была построена на грабеже ближнего? Их такими воспитали. Они и жизни другой не знали никогда. Мозги этим батырам с детства промывают основательно, так с чего я взял, что вдруг мои уроки послушания их быстро смогут наставить на путь истинный?
Но я всё-таки верил. Верил, что их только сила исправит. И если эту силу им продемонстрировать, то на какое-то время это собьёт с них желание гадить на потенциально моих землях.
— Я так и знала, что ты в императоры нацелился, — ехидно высказалась Ника. — А то строит тут из себя миротворца. А сам туда же — на трон сесть хочешь!
— Прекрати уже! Ну оговорился я. Просто нет тут ещё такого понятия, как Россия. Но мне всё равно за державу обидно. У меня в голове-то она есть.
— Ага, и ты уже возомнил себя собирателем земель русских? Или сразу на всю территорию СССР замахнёшься? А-а-а, была не была — мировое господство?
— Ну, так далеко я не заглядывал пока. Но мало ли…
Она притихла. А что тут ещё говорить? Поживём — увидим.
…
Между тем мы уже подошли к подворью братства, и Ульрих настойчиво застучал в ворота.
Епископ Леонид встретил меня в малом молитвенном зале. Было у них тут такое помещение для совместной молитвы братьев. Не часовня, а скорее ритуальный зал для совещаний с Господом. Сейчас помещение пустовало, а на небольшой скамье перед иконостасом сидел Лёня и чётки перебирал. При моём появлении он не стал вставать, а только кивнул и жестом указал на лавку напротив.
— С чем пожаловал, княже?
— С вопросом, — я уселся и посмотрел ему в глаза. — Ты когда своих людей вокруг моего дома ставил, о моём ли благе заботился? Или просто хотел быть первым, кто узнает, что меня богомильцы порешили?
— Ну так не порешили же, — спокойно ответил он, но как-то через зубы. Скулы у него аж свело.
— Это Капитон на меня богомильцев навёл? — прямо поинтересовался я.
А глазки-то вон как у него забегали. Как будто правильный ответ по углам комнаты выискивает.
— С чего ты взял? Отец Антиохий — муж праведный. Истинный христианин.
А я мысленно продолжил: истинный ариец, беспощаден к врагам Руси, в связях, порочащих его, не замечен. Он не мог! Он не такой!
Но вслух сказал другое: