— Ну… в принципе мысль вполне здравая. Плюнуть и забыть… Тоже вариант.
Я посмотрел на улыбающегося некроманта и махнул рукой.
— Прощай, Ермолай!
— Я Ропша, — ответил он. — Это отец у меня Ермолаем был. Убил я его.
Ну вот нахрена мне ещё подробности его семейной трагедии? Чтобы я ещё больше убедился, что оставлять в живых его нельзя? Так я и так уже не сомневаюсь в этом.
— Ника.
— Принято.
И Алёша вновь взвалил на плечо уже мёртвого убийцу и вынес за дверь. По-христиански этих богомильцев хоронить как-то неправильно, а сжигать — это ж вонь на всю улицу будет. Камень к ногам — и в Днепр. Быстро и без изысков.
…
Утренняя воскресная служба в Десятинной церкви прошла без особых приключений. Только уже в конце митрополит вдруг вспомнил, что ни разу меня не исповедовал. И пристал с этим: якобы перед походом на войну прям необходимо душу очистить, чтобы, значит, Господь в битве помог, если что. Людей убивать помог? Христиан? Но, стоя в церкви, настаивать на своей точке зрения на степень участия Господа в моих предстоящих баталиях я не стал. Ну, надо так надо.
Отойдя в сторонку, уже после того, как все прихожане покинули церковь и подались по своим воскресным делам, митрополит возложил на меня какую-то тряпку, красиво расшитую золотыми нитями, прочитал короткую молитву и приготовился слушать мои откровения.
Ну, значит, так как-то исповедь звучать должна:
— Убил я тут намедни одного упыря, некроманта и его помощника. Хотя нет, вру. Помощнику я только приказал голову отрезать уже мёртвому, а убил его тот самый подлый некромант. Который оказался из секты каких-то богомильцев. Еретик, короче. Так что вроде как и нету на мне греха никакого? Аминь!
Я пытался мысленно репетировать, но едва открыл рот, как митрополит меня перебил:
— Ведаю я, что на зимнике по дороге в Киев ты четверых людей смерти предал. И кто-то тут слухи распускал, что, дескать, то были старцы праведные и что икону ты чудотворную у них отобрал.
— Епископа Антиохия точно кто-то ввёл в заблуждение, — тихо ответил я. — Икона эта отцу моему Святославу Володимировичу принадлежала.
— Только её никто никогда до тебя во Вручии не видел, — блеснул своими знаниями митрополит. — Епископ Анастас людей во Вручий специально посылал, чтобы разузнать там побольше об иконе чудотворной. А там все ни сном ни духом про то.
— Так ведь хранилась она в семейной часовне, которую батюшка аккурат перед смертью построил.
— И где же та часовня стоит? В крепости никто про то тоже не ведает.
И что сказать?
— Ника, помогай давай! Видишь ведь, не вывожу я один такой допрос!
— Скажи, что это не его собачье дело!
— НИКА! Не время для шуток!
— Ну так и скажи правду. Что в этом такого страшного-то? Там всего шесть икон осталось. И та, с Еленой твоей во всей красе, с синим нимбом.
— Место то тайное. Только для членов семьи доступное, — попытался перефразировать я Никину откровенно хреновую подсказку. Рассказывать про подземную часовню митрополиту точно не стоило. Прицепится ведь, потом не отстанет.
— Тайное? — уточнил митрополит, пытаясь рассмотреть выражение моего лица под тряпкой на голове. — А ещё что там было?
Ну вот! Я же говорил! Точнее, думал.
— Больше ничего, отче. Я потому и взял её с собой в Киев, что это единственное послание мне от покойного отца досталось.
— Похвально, сын мой, что ты так об отцовском наследии озаботился. И ещё более похвально, что не стал его таить, а явил люду киевскому, дабы и они могли прикоснуться к святыне.