Адмирал Империи – 66: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Но, господин контр-адмирал!..

— Идём прямо на них, — приказал я.

Глава 14

Айк отреагировал на приказ, как всякий разумный человек отреагировал бы на предложение прогуляться по минному полю: сначала не поверил, потом поверил, и от этого стало только хуже.

— Прямо на них, — повторил он, разворачиваясь ко мне вместе с креслом. — Господин контр-адмирал, вы же видите то же, что и я. Это учебник. Первый курс, раздел «Как погибают одиночные крейсера». Тяжёлый связывает нас боем, виснет на нашем поле всем калибром, а эсминцы… — Палец упёрся в две меньшие отметки. — У них таранные форштевни, Александр Иванович. Заходят с флангов и вскрывают борта, как жестянки с килькой. Оба. Одновременно. Этой схеме тысячу лет, и за это время она никого не пощадила.

— Хорошо излагаешь. Тебе бы лекции читать в Академии ВКС.

— Мне бы дожить до пенсии! — Он сглотнул и сбавил на полтона. — Разворот, а? Дистанция позволяет, ход позволяет. Бегство при таком раскладе — логика, а не трусость.

— Мы выиграем этот бой, капитан, — сказал я, улыбнувшись, и прозвучало это буднично, как прогноз погоды на завтра.

Айк набрал воздуха для второго захода, но опоздал: «2525» уже доворачивал нос, и палубу мягко повело — компенсаторы съедали разгон, но не весь; остаток отдавался в колени, как далёкий поезд отдаётся в перрон. Вахта переглянулась и промолчала. В этом молчании вера была замешана с фатализмом примерно поровну, и выяснять точную пропорцию я не стал. Я не собирался ждать, пока чужой учебник раскроется на нужной странице, мы легли на курс атаки первыми. Навязать противнику собственную повестку — удовольствие особого рода; взаимным оно не бывает.

Американцы отозвались немедленно. Не огнём — вызовом.

— Запрос связи с крейсера противника, — доложила лейтенант Завадовская. — Штатный протокол, шифрованный канал.

— Не отвечать.

— Есть не отвечать. — Пауза в одну восьмую такта. — Связист у них нервный: интервалы между запросами сокращаются быстрее, чем положено по их же уставу.

Бровь её поднялась на миллиметр — в исполнении Анфисы Сергеевны это целая петиция, но канал остался нетронутым. Вызов повторился примерно через минуту. Потом ещё раз, длиннее и настойчивее: так звонят в дверь, за которой явно кто-то есть и явно делает вид, что его нет. Мы шли на сближение, дистанция таяла, и наше молчание, судя по частоте попыток, действовало на нервы лучше любого ответа.

На четвёртой попытке они бросили протокол и вывалились в открытый эфир. Командорский баритон ворвался на мостик без стука — английский, гневный, помятый на сгибах:

— Русский крейсер! Мне плевать, что вы, раски, забыли в этой системе! Какого дьявола вы идёте на сближение⁈ Смените курс и убирайтесь к своим, пока от вас не осталось облако пара! Подтвердите приём, чёрт бы вас побрал!

Изображения не было — голос, только голос: видео они принципиально не включали. Я слушал, наклонив голову, как слушают знакомую мелодию в чужом исполнении. Интонация — не слова, именно интонация — была из тех, что слышишь однажды и потом узнаёшь из тысячи. На словах «убирайтесь к своим» внутри щёлкнуло и встало на место; я отметил это про себя, убрал отметку в дальний ящик и запер. До поры. Улыбку прятать не стал — она проходила по другому ведомству.

— Ответ будет? — спросила Завадовская.

— Будет. Носовые батареи. Огонь.

«2525» ударил плазмой с предельной дистанции — залп ушёл красиво, дошёл честно и растёкся по фронтальному полю американца во всём великолепии своей бесполезности. Ещё год назад такое попадание открывало счёт. Теперь между нами и счётом стояла свежая выдумка профессора Гинце — перераспределение защитных полей: фронтальное, бортовые и кормовое перестали быть четырьмя отдельными стенками и сделались одной, перетекающей туда, куда бьют. Новинка разошлась по всем космофлотам со скоростью, с какой расходится всё, что продлевает жизнь, американский не стал исключением. На тактической карте это выглядело почти нарядно: контур американского поля вспыхивал в точке попадания, бледнел — и тут же наливался снова, соседние сегменты отдавали мощность, как соседи по коммуналке одалживают соль: ворча, но исправно. Дуэль на дальней дистанции превратилась в упражнение по переливанию мощности: можно час поливать противника огнём и просадить его общее поле дай Бог наполовину.

Час у меня был. Желания провести его столбом посреди чужой системы — не было. Каждая минута этой пальбы работала на хозяев: разведзонды своё дело сделали, где-то за орбитами наш силуэт уже сверяли с каталогами и готовили доклад наверх, и чем дольше мы тут стояли, тем обстоятельнее выходил доклад.

Американец ответил — и по всему чувствовалось, что вынужденно, из одного служебного приличия: нельзя же, чтобы в тебя стреляли, а ты молчал. Его залпы расплылись по нашему полю той же бессмысленной радугой. Обе стороны добросовестно изображали артиллерийский бой по переписке.

— Поле противника — девяносто четыре процента, — Завадовская читала цифры с интонацией биржевой сводки по бумаге, которая никогда не вырастет. — Наше — девяносто шесть.

— То есть к обеду четверга, — подытожил Айк, — кто-то из нас поцарапает другому краску.

Эфир ожил снова.

— Последнее предупреждение, раски! — Баритон стал ниже и злее. — Разворачивайтесь, мать вашу, и уходите домой! Повторять не буду!

Считал он себя неаккуратно — «повторять не буду» шло по счёту уже не то четвёртым, не то пятым, — но дело было не в счёте. Одновременно с его словами обе малые отметки стронулись и поползли в стороны: эсминцы расходились, начиная охват.

— Вот! — Айк подскочил и ткнул в карту с торжеством человека, выигравшего спор о конце света. — Я же говорил! Слово в слово! Фланги! Сейчас крейсер повиснет на нас всерьёз, а эти двое разгонятся — и всё, приехали. Форштевень в борту не лечится!

— Айк, — сказал я, не отрывая взгляда от карты, — тебе ничего не кажется странным? Нас в который раз — криком, с руганью, по открытому каналу уговаривают развернуться и уйти. Янки самолюбивы, как дуэлянты старой школы. Чужака, который лезет на рожон, они не отговаривают — они делают из него наглядное пособие и рассылают запись по всем флотам. А этот уговаривает. Настойчиво. Почти умоляет.

Пападакис моргнул. Мысль пробивалась сквозь панику медленно, как пехота по болоту, но пробивалась.