— Ну, говно, ментяра!
Только Гончаков ступил на порог райотдела, как на него с поднятыми кулаками налетел Скорлупов.
— Ты что творишь?!
— А что, — невозмутимо произнес Гончаков, понимая, какую проблему породил для подполковника.
У дверей кабинета увидел Курашкиных.
— Владимир Григорьевич! Где вы все ходите? — на него накинулся отец убитого.
— Ну вам-то что от меня?
— Вы что, не знаете, кто сидит на скамье подсудимых?
— Знаю...
— И здесь прохлаждаетесь...
— Я не могу уже ничего...
— Надо, чтобы вы пришли в суд... Если не придете, то, то... — запутался в словах Курашкин.
— Мы вас уважать перестанем, — поддержала супруга женщина.
Уважать перестанут — вот невидаль какая! Да ему это уважение как шло, так и ехало... Такими были первые мысли Гончакова. Но постепенно их сменили другие. Э, да не скажи... Он ведь все свое здоровье положил на эту ментовскую работу, все свои силы, а теперь пошел на попятную... И это тогда, когда знает, что на скамье сидят невиновные.
Глубоко за полночь разгонял сгущающиеся думы. Либо он придет в суд и неминуемо вызовет очередной гнев начальства, либо не появится в суде, и тогда все его жизненные устои, за которые так боролся, так хранил и оберегал, рассыплются и превратятся в труху. Мало того, что его перестанут уважать родственники Курашкиных, он и сам упадет в своих глазах.
— Manus manum lavat![1] — с такими словами Гончаков зашел в судейский зал в перерыв. С высоченного потолка, грозя все подавить под собой, непомерной грушей свисала люстра.
Оглядевшись по сторонам, заметил сидящих на длинных, как в старых летних кинотеатрах, скамьях Курашкиных и Чепраковых.
— У тебя что, повестка? — подсел к нему откуда-то взявшийся и одетый по-гражданке Крыжов.
— Да нет, я просто так пришел, — ответил Гончаков.
— Что, в отделе дел мало? — прохмыкал недовольно участковый.
— Отстань!
Гончаков взглянул на смотрящих в его сторону подростков — Чепракова и Томилина, которые жестикулировали из-за решетки.
К ним коршуном подскочил конвойный и пригрозил.
Проскрипел ботинками к широченному, покрытому зеленым сукном столу судья Бугров. С боков от него возвысились апельсинными прическами две престарелые заседательницы.
— Кто-то подошел? — судья подслеповато глянул в зал.
Гончаков, поймав на себе множество взглядов, встал:
— Я. Но просто так...
— Это Гончаков! Он вел это дело, — поправляя на голове черный платок, проговорила Курашкина.
— Его надо обязательно выслушать! — воскликнула Чепракова.
— Без подсказок нам тут! — повысил голос Бугров. — А, это вы хотели в заблуждение ввести?
[1] Рука руку моет (лат.).