Олег помолчал, словно выискивал слова.
— Я хотел, чтобы ты отдохнул… Тебе это было нужно… — он не договорил, а вид его был виноватый, как будто он не имел права говорить вслух про мою слабость.
Я благодарно кивнул.
— Спасибо.
Он чуть дёрнул уголком губ, это была не улыбка, а всего лишь тень улыбки, и отвёл взгляд.
— Мы быстро уходили, — сказал он вдруг. — Очень быстро.
И в этих двух словах, не было жалобы, лишь сожаление о том, что не удалось хотя бы несколько дней поспать под защитой стен и автоматических орудий.
Моя память тут же с готовностью развернулась мне события предыдущего дня, последующий за боем внутри базы.
Сначала сама база, ещё пахнущая дымом, кровью и страхом, и люди, которые ещё не осознали, что им снова повезло и они выжили на этой адской планете, не зря называемой Мертвым миром. Потом комендант Грейн, который не дал им времени на рефлексию и понимание, точно так же как и не дал времени на тщательные сборы.
Затем сами поспешные сборы. Носилки… Стоны раненых… Подсчет и укладка пищи, воды и боекомплекта. Тихие истерики, которые глушили жесткими приказами. И первый шаг за периметр — шаг, который для некоторых стал страшнее самого боя, потому что внутри стен ты ещё веришь в «дом», а за стенами понимаешь: дом остался позади, и впереди только неведомое, которое может оборваться где угодно… точно также, как может оборваться и твоя жизнь.
Мы старались идти быстро, ну насколько позволяли раненые и удалиться от «Браво-7» как можно дальше. Шли так, как уходят с места эпидемии, боясь, как бы зараженный воздух не вцепился в тебя мертвой хваткой.
Ноги наливались свинцом, ремни вгрызались в плечи. Люди держались на морально-волевых, кто-то пытался говорить, чтобы просто не слышать тишину, но Грейн каждый раз обрывал разговоры одним взглядом. Но в тот момент, когда, казалось, люди уже готовы были попадать на землю от усталости и не на минуту раньше, Грейн скомандовал остановиться на ночевку. Распределил дежурства и организовал жизнь лагеря так же четко и привычно, как он «вел» жизнь «Браво-7». Вот только нас с Олегом он в этом всём не задействовал.
Я посмотрел на коммуникатор. До рассвета, а следовательно, до побудки оставалось еще два часа.
— До брода за сутки не дойдем… — сказал я больше себе, чем Олегу.
Он посмотрел на меня просто, уже привычно, кивнул, соглашаясь. А я почувствовал, как внутри меня снова всё становится на свои места. Вокруг была привычная враждебная Скверна, а мне всего-то нужно было выжить.
— Поспи, — сказал я ему тихо, но приказным тоном, не терпящим возражения. — Я посижу.
Он всё же хотел возразить, я видел это по глазам, но потом, словно вспомнив, что теперь у нас есть правило, медленно кивнул.
— Я здесь.
— Я знаю, — кивнул я в ответ.
И остался сидеть, слушая ночной лагерь, слушая постовых, слушая ветер в ветках и землю под нами, и стараясь не думать о том, что где-то там, впереди, у Скверны на нас действительно могут быть другие планы…
Глава 2
Утро, как всегда, наступило не с яркими лучами солнца, просто сменой оттенка — как будто кто-то включал слабую лампочку за той самой ржавой тряпкой, которой было почти постоянно закрыто небо, позволяя миру на время стать чуть более различимым, но, при этом, всё таким же мёртвым.
Я сидел, прислонившись спиной к дереву, и чувствовал, как ночь ещё окутывает тело вязким холодом, а усталость никуда не ушла. Усталость была не усталостью физической, что лечится сном и едой, а той, что живёт где-то глубже и постоянно давит сзади на плечи и голову, как будто у меня на плечах лежит целое чёртово небо. В лесу пахло мокрой корой, свежей золой, человеческим потом, кровью и железом — тем самым железом Скверны, которое не разбросано вокруг в виде ржавого металлолома, а будто растворено в воздухе, в земле, в воде, в моих лёгких, и я дышу им, особо не имея выбора.
Лагерь ещё просыпался.
Кто-то тихо ругался, пытаясь встать так, чтобы не вскрикнуть от боли в боку. Кто-то, наоборот, молчал и от этого молчания было особенно тревожно: молчат либо те, у кого всё в порядке, либо те, у кого уже нет сил что-либо произнести. Между деревьями мелькали фигуры — постовые сменялись, проверяли оружие, проверяли окрестности, и из палаток доносились стоны. Похоже, что находящиеся там раненые далеко не все смогли поспать этой ночью.
Я поймал себя на том, что вчера машинально посчитал выживших. Еще недавно их было восемьдесят девять. Сегодня — шестьдесят шесть.
Эта цифра заставила меня скривиться, вчера я был слишком уставшим, чтобы думать об этом. И сразу же за ней всплыла другая, ещё хуже: тридцать восемь ранены. Одиннадцать из них — серьёзно, их несли на носилках. Травматические ампутации, рваные раны от жуков, красная кровь, которая местами всё еще проступала на бинтах, потому что времени на правильное наложение повязок не было. И да, все мы теперь инициированные, одаренные. Да, мы восстанавливаемся теперь быстрее, чем обычные люди, но это не значит, что мы не умираем. Это значит лишь, что мы умираем чуть более неохотно…
Я встал, разминая затёкшие пальцы, и в этот момент услышал шаги.
Уверенные, быстрые шаги человека, который не только что проснулся, а уже давно работает. Звук шагов направлялся прямо ко мне, и я даже не обернулся сразу, потому что знал, чьи это шаги.
Комендант Грейн подошёл так, как подходил всегда: без лишних слов, без показной важности, но так, что ты сразу понимал, что сейчас будет разговор, за которым последуют непростые решения.