— Быть того не может… Ты его увидел первым? Михаил, неужто ты⁈
— Михаил Алексеевич перевидел, ваше высокоблагородие, — степенно подтвердил подъехавший Ерофей. — И показал чисто. Отлично сработано, я восхищён!
Бутурлин тяжело выдохнул, весь побагровел, снял шапку и вытер лоб.
— Ну… С полем тебя, Михайло Алексеич! — поздравил он. — Вот и прошёл ты боевое охотничье крещение!
Отец не сказал ничего. Но виделось в нём что-то весёлое. Будто он и рад был мне проспорить. Хотел, чтобы сын доказал, что способен опередить стариков.
А через минуту случилась беда. Над затравленным русаком, пока Ерофей вываживал коня, сцепились два кобеля, Клыковский и баронов Заграй. Свились в рычащий клубок, только клочья полетели. И прежде, чем кто-то успел крикнуть, в этот клубок сунулся Прошка. Он ухватил кобелей за ошейники, рванул, раздался визг, потом его собственный вскрик, и свара распалась. Прошка остался сидеть на земле, держа правую руку в левой. Рукав его набухал тёмным.
— Псов разведите, молю! — крикнул он тонко. — Порвут же друг дружку!
Беспокоится о собаках больше, чем о себе. Эх, мальчишка! Сам ведь ранен!
Я оказался около него раньше, чем сообразил, что спешился. Даже не заметил, как преодолел это расстояние. Кисть и предплечье были рваные, в двух местах глубоко, кровь шла ходко, но не струёй. Я согнул ему пальцы один за другим. Все пять послушались.
Это хорошо. Значит, нервы и сухожилия не повреждены.
— Эка невидаль, псарёнка порвало, — пророкотал сверху Клыков. — Замотай тряпицей, малый, потом глянем. Зверя-то схватите, что стоите!
— Погодить придётся, Василий Фомич, — сказал я, не оборачиваясь. — Митя! Флягу мою. И вина господского спроси.
Рану я промыл сперва водой, потом, под общее онемение, полил напитком из господской фляги. Лил щедро, разводя края, вычищая пёсью слюну и грязь. Господа глядели на это молча.
— Ты что творишь, сударь! — взревел наконец Клыков. — Рейнское вино! На псарёнка тратишь!
— Собачий зуб грязен, Василий Фомич. Вино рану чистит. Дешевле выйдет, чем без помощника остаться.
Митя всё это время стоял на коленях в грязи, держал Прошкину руку, как я велел, и не отвернулся ни разу. Прямо-таки сбылась его мечта. Сколько раз мальчик расспрашивал меня про кости да про медицину в целом. И тут ему подвернулась возможность послужить мне в качестве помощника.
Прошка глядел то на свою руку, то на барчонка, и было ему, судя по лицу, стыдно до слёз. Но с раной я разобрался. Грозить парню теперь ничего не должно.
Однако охота на этом не закончилась.
Вскоре мы нагнали лису. И случилось это уже после полудня. И с этой лисой весь заклад стариков покатился к развязке. Рыжая мелькнула опушкой и тут же скрылась. Старики заспорили, с какого края её ждать.
— Верхом пойдёт, — гудел барон. — Ставь борзых на угол, к берёзам!
— Полем она пойдёт, к оврагу! Я её повадку знаю, она у меня третий год живёт! — спорил Клыков.
Я смотрел, как лиса уходила, и видел то, чего не заметили другие. Ход у неё был кособокий. Правую переднюю лапу она несла бережно, вполсилы, и на сыром месте у ручья вильнула, обошла его краем.
— Она низом выйдет, — сказал я. — Правой опушкой, где сухо.
Приятели обернулись ко мне разом.
— Молчи, лекарь, — отмахнулся Клыков. — Низом сроду не ходила!
— Барчук дело говорит, — негромко вставил Ерофей. — Походка у ней нынче порченая. Лапу сечёт.
Охотники меня не послушали. Каждый поставил свору по-своему, барон к берёзам, Клыков к оврагу, и лиса, выждав, вытекла из острова низом, правой опушкой, где сухо. Затем прошла между обеими сворами, как между спящими, и скрылась. Теперь уже навсегда!
С минуту над полем стояла тишина. Потом Клыков снял шапку и хлопнул ею оземь.
— Да что ж ты за человек такой, лекарь Салтыков? — воскликнул он. — Откуда знал⁈
— Походка, Василий Фомич. Она хромая, а хромой от сырого места бежит. Я хромых всякий день вижу. Походка и человека выдаёт, и зверя, разницы тут нет.