Нужно проявить к этой болезни особое внимание. Заодно научусь лечить грыжи в условиях девятнадцатого века.
Пригодится такой опыт!
Вечером у барона гостил мой отец. Вернее, гостил он давно, но появлялся редко. А потому это был один из немногих вечеров, когда мы могли собраться все вместе.
Оба старика сошлись у камина с трубками и графинчиком наливки. И это стало в доме событием. Меня усадили третьим, между двух отцов, и я скоро понял, что роль мне отвели подсудимого, а вовсе не собеседника.
Начали, как водится, издалека. Вспомнили прошлые зимы, общих знакомцев и даже государя. А после барон, разморённый теплом и наливкой, повёл речь на любимую свою тропу.
— Нет, Алексей Петрович, ты как хочешь, а молодёжь нынче измельчала. Порода не та, — он пыхнул трубкой. — В наши-то годы разве так было? Мы в осьмнадцать под пулю шли и не пикали, а нынешние? Нынешние во французские одежду затянулись и по-французски щебечут, а спроси такого, чем отечеству послужил, так он тебе про новый фасон жилета расскажет.
— Твоя правда, Пётр Кузьмич, твоя правда, — со вкусом покивал отец, грея в ладонях рюмку. — Изнежились. Мой-то старший, Андрей, слава Богу, в отца пошёл. По статской служит, хватку держит прямо как я! А насмотришься на иных — сердце кровью обливается. Ни почтения к старшим, ни страха Божия, одна вольность в голове да книжки дурацкие.
Я слушал это и помалкивал, потому что спорить с двумя стариками разом, да ещё когда один из них тебе отец, дело в этом веке безнадёжное и невежливое. Но барон повернулся ко мне.
— А ты что молчишь, лекарь? Ты у нас из молодых. Вот и оправдай своё сословие, коли сможешь.
— Отчего же не оправдать, Пётр Кузьмич, — я отставил стакан с чистой водой. — Только позвольте наперёд спросить: а деды ваши про вас в молодости что говорили?
Барон хохотнул.
— Ты не финти, ты отвечай!
— Я и отвечаю. Бьюсь об заклад, ровно то же самое и говорили. Что измельчали, что порода не та, что в их-то годы на войну иначе ходили, а нынешние, мол, только табак курят да в карты дуются. Всякий старик всякому веку одно поёт, точно по нотам. А мир меж тем стоит, и покуда стоять не перестал.
Вечная проблема отцов и детей. Всегда она была и никогда не переменится.
— Ишь ты! — барон прищурился, не поймёшь, сердится или забавляется. — Складно плетёшь. Стало быть, по-твоему, всё едино — что мы, что эти вертопрахи, помешанные на французах?
— Не едино, Пётр Кузьмич. Всё не так. Вы честь понимали через шпагу, а нынешний, может статься, поймёт её иначе. Через науку или ремесло. Порода не мельчает, батюшка. Она обличье меняет. Тот же щёголь, что нынче над лекарем куражится, случись война или пожар, глядишь, и покажет себя не хуже деда.
— Через ремесло, говоришь… — отец нахмурился. — А я тебе про Андрея скажу. Он честь свою службой несёт, порядком. И ни разу мне за него краснеть не довелось. А ты, Михайло, хоть и лекарь, хоть и хвалят тебя, а сидит в тебе какая-то вольность, которой я в толк не возьму. Другой ты стал, с той весны другой, точно подменили тебя.
Я промолчал. Знал бы отец, до чего он сейчас близок к правде, у него бы наливка в горле застряла. Про Андрея он помянул неспроста, и укол этот я почувствовал. Старшим сыном отец гордился и ставил его мне в пример, надо думать, всю жизнь. А между нами, братьями, пролегла какая-то старая ссора. Чужая память её не сохранила.
— Всякий человек с годами меняется, батюшка, — сказал я осторожно. — Хворь тяжёлую перенёс, вот и переменился. У постели рядом со смертью, знаете ли, о многом передумаешь.
Это был ещё один аргумент, который я любил использовать. Водил легенду, что чуть не умер с перепоя, оттого и переменился
Отец поглядел на меня искоса, с некоторым даже удивлением.
— Мудрёно рассуждаешь, Михайло. Не по годам, — он покачал головой. — В кого ты такой уродился — ума не приложу. Я в твои лета о таких материях не думал вовсе, а долги делал да за девицами бегал.
— Вот! — барон хлопнул ладонью по подлокотнику, обрадовавшись поддержке с неожиданной стороны. — Вот оно! И я, Алексей Петрович, о том же! Бегал! Долги делал! И ты бегал, и я бегал, и деды наши бегали, а выросли люди как люди. А отчего? Оттого, что кровь молодая играла и выход себе искала! А эти нынешние где кровь-то гоняют? По гостиным да по книжкам! От того и хилые, от того и бледные, что застоялись, как жеребцы в тесном стойле!
Отец только кивал.
— И заметь, Алексей Петрович, — гремел барон, входя во вкус, — я ведь не о баловстве толкую. Молодая дурь, она перебродит, как вино, и станет крепка. Худо не то, что молодой глуп, глупость лечится годами. Худо, когда он с молодости стариком становится. Кисел да книжен, когда в нём огня нет. Вот чего я в нынешних не терплю. Ни огня, ни удали. Всё бы им рассуждать да носы морщить.
— А по мне, Пётр Кузьмич, — вставил я, — иной огонь тише горит, да жарче греет. Не всякая удаль себя так яро показывает!
— Тьфу на тебя с твоими прибаутками! — барон замахал трубкой. — Ты мне зубы не заговаривай, лекарь. Огонь — он огонь и есть, его видать.
Он вдруг умолк на полуслове, и я увидел, как в глазах его загорелась какая-то мысль, живая и озорная, разом скинувшая с него лет двадцать. Пётр Кузьмич оглядел меня с ног до головы придирчивым хозяйским взглядом, будто прикидывал что-то, потом перевёл этот взгляд на отца, и оба они, кажется, поняли друг друга без слов, как понимают старые приятели.
— А знаешь что, Алексей Петрович, — барон медленно отставил трубку. — Довольно ему над скляницами чахнуть да по больницам сохнуть. Этак он у нас и вовсе в бумажную душу обратится. Мальчишке воздух нужен, простор, кровь разогнать!
— И то, — согласился отец, тоже оживляясь. — Засиделся он.