Второй шанс для Лекаря. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Играли мы теперь чаще прежнего. После отъезда Сергея вечера в доме стояли длинные, и наша доска сделалась для обоих чем-то вроде печки, у которой греются. Я по обыкновению увёл королевскую пешку, прикрыл фланг и стал строить свою тесную оборону, за которую Готье бил меня уже которую партию.

Только нынче он меня бить не спешил. Сделал три хода, остановился и вдруг откинулся на спинку кресла, разглядывая доску так, точно видел её впервые.

— Странно вы играете, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я всё осенью думал, что мне это напоминает. А нынче понял.

— И что же?

— Ничего, — он поднял на меня глаза. — Ничего из того, что я видел за сорок лет игры. Вот в чём странность. Я играл в Лионе, в Митаве, играю здесь. Все начинают одинаково, сударь. Атака на короля, вперёд, фигуры в огонь, красота и гибель. Так учат, так принято, этим духом дышит игра. А вы… — он повёл рукой над доской, — вы дебютов наших не знаете вовсе, путаете начала, зеваете то, что знает всякий уездный игрок. И при этом бережёте короля так, как не бережёт никто из здешних. Оборона прежде всего, размен без нужды не даёте, красотой брезгуете. Вы играете, Михаил Алексеевич, будто выучились игре в каком-то другом месте. Не во Франции, не в России, не в Германии. Где-то, где играют совсем иначе.

Приехали… Вот уж не думал, что раскрыть меня смогут в шахматах. Самое спокойное и безопасное место в доме — шахматная доска. И даже тут нашли способ меня в чём-то обвинить.

Готье толком не знал прежнего Михайлу и сравнивать меня с ним не мог. Он сравнивал меня с целым светом, и целый свет со мной не сходился. Умный человек нашёл несоответствие там, где я меньше всего ждал. Не в медицине, не в речи, которые я стерёг днём и ночью. В игре, которую я считал безопасной забавой.

— Где же, по-вашему, я двигаю фигуры не так? — спросил я ровно, двигая коня.

— Не знаю, — Готье глядел на меня с живым, нескрываемым любопытством. — В том и загадка. Скажите сами. Кто учил вас играть?

Ответ у меня был заготовлен на многое, но не на это. Отец Михайлы в шахматы не играл, про учителей его я не знал ничего. Выдумывать же на ходу перед человеком, который коллекционирует несоответствия, было самоубийством.

Спас меня стук в дверь.

— Барин! — Гришкина голова просунулась в гостиную, сияющая и нетерпеливая. — Прощения просим… Неделя-то вышла! Вы велели палочки принесть, я и принёс. Все три, как приказывали!

— Велел. Неси наверх, сейчас приду, — я поднялся и развёл руками перед Готье. — Лекарское дело, Лука Осипович. Доиграем позже?

— Доиграем, — он не пошевелился, и глаза его улыбались. — Ступайте, ступайте. Только имейте в виду, сударь. Партию мы отложили. И вопрос мой тоже остаётся на доске.

Наверху Гришка уже разложил на моём столе три ошкуренные палочки, гордый, как артиллерист при орудии.

— Вот, барин. Эта вот печная, я на ней помету углём сделал. Эта морозная. А эта сенниковая, она у меня за поясом с той стороны ходила.

Я взял палочки к свече и стал считать зарубки.

Печная, дым и растопка. Четыре приступа.

Морозная, улица и колодец. Шесть.

Я повертел третью, сенниковую, и считать пришлось дважды, потому что в первый раз я себе не поверил.

Тринадцать.

— Гриш. Когда тебя на сенниковой прихватывало? Днём, на сеновале?

— Не, барин, на сеновал я почитай и не лазил, — он поскрёб затылок. — Оно всё ночью, в каморке. Лягу, час какой посплю, и давай давить. Я уж и сидя, как вы велели, а всё одно давит. Я и резал зарубку поутру, за ночь стало быть.

Ночью. В каморке. На сеннике, который днём его не трогает, потому что днём он на нём не лежит. Я поглядел на тринадцать зарубок, и картина, которая расползалась у меня с самого Покрова, вдруг собралась вся, разом, до последнего кусочка.

Хворь его жила в постели. Грудь только отзывалась. А ведь ответ всё это время лежал на поверхности!

Старый сенник, прелая солома, годами копившая пыль и труха, отсыревшая за осень насквозь. Летом, на сквозняке, при открытых дверях, она дремала. Осенью каморку законопатили, протопили, сенник отсырел и задышал, и Гришка каждую ночь ложился лицом в то самое, что сжимало ему грудь. В моём веке я назвал бы виновников по именам, всю эту невидимую мелочь, что живёт в старой соломе и в домашней пыли. Здесь имён не было. Здесь было только правило, простое, как зарубка.

Нужно убрать постель и поглядеть, что из этого выйдет.

— Стало быть, так, — сказал я. — Сенник свой с нынешней ночи не трогай. Совсем. Спать будешь неделю в людской, на лавке, войлок я тебе дам. Кофей поутру как пил, так и пей. И новые палочки заведи, те же три. Через неделю сочтём снова.

— На лавке? — Гришка захлопал глазами. — Барин, а сенник-то чем провинился?

— Тем, что не ты в нём спишь, а он в тебе. Делай, как велю, и через неделю сам всё увидишь. А палочки эти… — я взял сенниковую палочку, с тринадцатью зарубками, и положил в ящик стола, к своим бумагам. — Эти я оставлю. Это, Гришка, не просто палочка. Скорее уж называл бы её первой страницей твоей болезни. И писана она тобой самим.