— Экий вы приметливый. Оттого с вами и хлопотно.
— Тогда последний вопрос, и я уйду, — я поглядел ему в глаза и сказал теперь без всякой злости, только с усталым недоумением, которое копилось во мне неделю. — Что я вам сделал? Мейера спас? Так дело закрыто, вас пальцем не тронул. Место моё вам не нужно, вы метили выше. Я вас не знаю, вы меня не знаете. Откуда это всё, Званцев? С чего вы вдруг решили меня записать во враги?
И вот тут случилось то, чего я не ждал. Он не съязвил и не поклонился. Наоборот, Званцев бросил на меня долгий взгляд, и сквозь гладкую его любезность вдруг проступило что-то другое, старое и утомлённое.
— Записал во враги… — повторил он тихо себе. — Господи, да вы ведь и вправду не понимаете, — он усмехнулся, невесело, одним ртом. — Вы, сударь, вообще не понимаете, в чём участвуете. Ступайте домой. Ночь на дворе!
— Так объясните, — настоял я. — Что же вы как трус действуете? Даже не можете признаться в своих мотивах!
— Марфа! — проигнорировав мои слова, воскликнул он. И уже принялся отворачиваться. — Проводи господина лекаря. Доброй ночи, Михаил Алексеевич. Берегите себя. Нынче все хворают. А эта тема закрыта. Беседовать я больше с вами не стану.
Навязываться я не собирался. Хватит с меня. Всё и так ясно.
Дверь за мной закрылась, и я остался на тёмной лестнице, среди запаха щей, с двумя новостями вместо одной.
И первая была скверной. Листы мои ушли, а куда — я не знал.
А вторая не давала мне покоя до самого дома. Званцев вредил мне не от себя. За его усталым «не понимаете» стояло что-то другое. Создаётся впечатление, что сам он ходил всего лишь работником при чужом деле. Он — не враг. Получается, что выступает в роли инструмента, вредящего мне. Кто-то платил за бобровый воротник, и этому кому-то я перешёл дорогу так, что о том не догадывался сам.
Догонять бумагу было поздно. Зато у меня оставался ход, которого от меня не ждали. Законный.
Всё идёт по плану. Эта война мной предсказана.
И я ступил в неё осознанно.
В субботу с утра я сидел в конторке Штосса, и на столе между нами стояли два стакана чая и лежала моя последняя статейка «Об угаре».
Каяться мне было не в чем, и я не каялся. Про цензуру я знал с самого начала, оттого и раздал всего пять листов, и только в своей больнице, среди своих. Повторял это себе в уме, чтобы убедиться, не допустил ли я ошибки.
И нет, не допустил. Это была разведка. Мне требовалось поглядеть, как встретит рукописный лист живой человек, прежде чем городить печатню и прошения. Разведка удалась вполне, только цена её вышла выше сметы. Я ждал, что заворчит начальство или испугается смотритель. А выстрелил свой брат лекарь, и выстрелил в спину, не сходя с места.
Всё это я изложил Штоссу коротко, вместе с вечерним визитом на Гороховую. Он выслушал, не перебив ни разу, допил свой стакан и отставил его ровно на середину блюдца.
— Стало быть, вы пришли спрашивать не «что мне будет», — сказал он. — Вы пришли спрашивать «как сделать по закону». Верно я понял?
— Верно. Вы здесь единственный человек, который читает уставы, как я читаю пульс. Учите, Иван Георгиевич. Как мне издавать мои листки, чтобы ни одна Званцевская бумага их не взяла?
Мне показалось, что Штосса мой вопрос заинтересовал, и сильно. В нём даже проявился какой-то азарт. Такой же, которым я горю, когда пытаюсь создать прорывные технологии в веке, где им изначально не место. Штосс придвинул к себе чистый лист и заговорил:
— Извольте. Урок первый. Рукописное сочинение, пущенное в народ, есть беззаконие, и защиты ему нет никакой. Что бы в нём ни стояло, хоть «Отче наш». Посему правило первое, и заучите его накрепко: ни одного писаного листа из ваших рук. Никогда. Никому.
— А печатное?
— А вот печатное, сударь, это уже не бумажка. Это книга, хотя бы и в один лист, — он поднял палец. — Печатное прошло цензуру, и на нём стоит дозволение. С печатным всегда связан владелец типографии. Вы являетесь издателем, но владелец отвечает вместе с вами. Печатное, наконец, стоит денег, к деньгам же в этом государстве имеется особое почтение. Донести на писаный лист может всякий Званцев. Донести на дозволенную книжку — значит донести на цензора, который её дозволил. Чувствуете разницу? Никто не любит доносить на начальство.
— Чувствую. Дальше? — спросил я.
Пошёл тот поток информации, которого я так ждал. Штосс доверял мне важные знания.
— Дальше подача, — Штосс начал писать, ровно и быстро. — Не вздумайте подавать от себя. «Лекарь Салтыков поучает народ» есть дерзость, и её зарежут за одну гордыню. Подавать надобно так: «Наставление о предохранении себя от угарной смерти, изданное для общей пользы иждивением такого-то». Такой-то должен быть человеком с именем и весом, вы при сём деле только составитель, мелким шрифтом. Гордыне вашей больно?
— Переживёт моя гордыня, — отмахнулся я. — Дело не в ней. Я лишь хочу донести до людей свои идеи.
— Уже недурно. Теперь слушайте главное, это вам подарок от старика, — он отложил перо. — С чего вы начнёте? Какой листок понесёте первым?
— Об угаре. Надобно, чтобы люди знали, как опасно находиться в одном здании с печью, которая источает дым и расходует воздух. И как важно проветривание.
— Об угаре, — повторил Штосс с удовольствием. — А теперь поглядите на свой угар глазами цензора. Каждую зиму полиция считает угоревших и подаёт ведомости наверх, и каждую зиму ей за эти ведомости пеняют. Стало быть, сочинение, которое учит народ не угорать, есть сочинение в видах правительства. Оно полиции в помощь, начальство от этого порадуется. Такое резать цензору боязно. Будет опасаться, как бы самого его не спросили, отчего зарезал полезное! Понимаете, куда я веду? Выбирайте для начала только те листки, где ваша польза совпадает с казённой. Угар. Пожар. Утопший да обмороженный. А поучения, как младенцев поить да чем кровопускание дурно, придержите до тех времён, когда у «Лекарского листка» будет имя и заступники.