— Садитесь, — сказала я. — И снимите сапог.
Он сел в кресло, снял сапог, закатал штанину. Я отвернулась, давая ему время опустить ногу в воду. Потом взяла плед, которым дядюшка обычно укрывал колени у камина, и укутала его ноги поверх таза.
— Сидите так, пока вода не станет чуть теплой, — сказала я. — Потом укутаетесь этим же пледом.
Я села напротив, смотрела на огонь в камине. В июне его топили редко, но сегодня вечером тянуло сыростью, и дрова потрескивали, создавая уют.
— А как вы получили это ранение? — спросила я, чтобы нарушить молчание.
Он не сразу ответил.
— Было это на границе, — сказал наконец. — Стычка с бандитами. Мою лошадь ранили, она упала, меня придавило. Повезло, что перелома не было, только сильный ушиб о камень. Но с тех пор суставы побаливают, особенно к непогоде или когда много хожу.
— Больно было? — спросила я тихо.
Он пожал плечами:
— Бывало и хуже.
Помолчал, потом добавил:
— После этого я понял, что с такой ногой полноценная служба уже не для меня. В седле часами не просидишь, в атаку не пойдешь. А быть обузой для товарищей я не хотел.
Он помолчал еще немного.
— Да и честно сказать, я никогда не мечтал стать генералом. Военная карьера — это была семейная традиция, дань отцу. А после ранения я задумался: чего хочу я сам?
— И чего же? — спросила я.
— Хочу вернуться в свое имение, — сказал он. — Навести там порядок, как вы навели здесь. Поднять хозяйство, отремонтировать дом, заняться землей.
— Это достойное дело, — ответила я. — Свой дом, свои поля, свои угодья. Взять хотя бы Шувалова: он один, но имение у него в порядке. Значит, и у вас получится.
Дмитрий усмехнулся:
— Шувалов? Вы думаете, я с ним соревнуюсь?
Я не ответила.
Он сказал тихо:
— Я хочу стать достойным. Не только в глазах других, но и в своих собственных. И в чьих-то еще.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было все: и то, что он сказал, и то, о чем промолчал. Сердце забилось где-то в горле, тепло разлилось по груди, но тут же рядом возникла холодная волна: он уедет.
Отвела взгляд. Пальцы сами собой теребили край рукава, и я не могла заставить их успокоиться.
— Значит, вы уедете, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Это вышло не так, как я хотела. Слишком тихо, слишком... потерянно.
Он не ответил сразу. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. Не могла. Боялась увидеть в его глазах то, что заставит меня забыть о приличиях, о трауре, о том, что между нами еще ничего не сказано.
— Но это не навсегда, — его голос прозвучал глухо, но твердо. — Я вернусь. И тогда...
Он не договорил. Я ждала, затаив дыхание. Тишина тянулась долго, очень долго. Только дрова потрескивали в камине да где-то за окном шуршали листья.
Дмитрий вынул ногу из таза, вытер полотенцем. Я протянула плед, не глядя. Наши пальцы не встретились, но я почувствовала тепло его руки, когда он забирал плед.