— Утра не было.
— Для меня — нет.
Она смотрела на соединённые руки. Не плакала, но каждое слово приходилось отделять от следующего.
— Самое страшное не то, что я умерла. Лена получила сообщение от полиции или больницы, приехала опознавать тело и не узнала ни одной причины. Возможно, решила, что я проигнорировала её звонок потому, что работа опять была важнее. А я не могу сказать, что слышала. Не могу извиниться. Не могу даже узнать, кто закрыл дверь моей квартиры.
Я потребовал от неё факт, которого не мог проверить, и получил не чудесную тайну, а пропущенный разговор. Это не доказывало переход между мирами. Зато объясняло, почему она всегда отвечала Тилю, даже когда работала с опасной пробой, и почему не оставляла обещанный разговор «на потом».
— На Харонском перевале я не ответил на три сигнала от капитана Лота, — сказал я. — Они мешали приказу об отступлении. Потом отвечать было некому.
Это не была равная утрата. Я выбирал, она — нет. Но Мара не стала сравнивать.
— Значит, вы понимаете незаконченную фразу, — сказала она.
— Да.
Мы сидели молча. Я не предлагал найти путь в её мир, вызвать жрецов или обещать невозможное. Впервые помощь заключалась не в действии.
— Вы хотите вернуться?
— Первые недели хотела. Теперь не знаю, существует ли путь. Я не стану строить жизнь вокруг двери, которой никогда не видела.
Она ответила ровно, но большой палец правой руки тёр старый ожог прежней Мары — так происходило всякий раз, когда она боялась.
— Вы заняли тело женщины, которую не знали, — сказал я.
— Да.
— Пользуетесь её именем, домом, деньгами.
— Да.
— Вас это не тревожит?
— Каждый день. Но я не выбирала её смерть и не могу вернуть тело. Могу только не уничтожить то, что осталось: аптеку, Тиля, имя Эмиля. Поэтому не продала всё и не уехала.
Наконец её упорство обрело другую причину. Она защищала не наследство мужа. Отрабатывала право жить после чужой смерти.
— Почему токсиколог оказался в теле женщины, которую отравили? — спросил я.
— Не знаю. Возможно, совпадение. Возможно, связь, которую мы пока не понимаем. Это создало проблему, но не дало готового решения.
Я мог вызвать Орсу и Лею. Зафиксировать показание, обследовать, передать жрецам Первого Пламени. Закон не знал статьи о людях из других миров. Цех использовал бы это лучше любого обвинения: неизвестная сущность в теле вдовы изготовила яд.
— Кто ещё должен узнать? — спросил я.
— Лея, если тайна станет доказательством. Орса — если влияет на лечение. Тиль — когда я смогу сказать так, чтобы он не решил, будто потерял и меня.
— А сейчас?
— Сейчас решаете вы.
Слишком много доверия в руках человека, который привык превращать доверие в ответственность.
— Я не знаю, верю ли в переход души, — сказал я. — Верю, что вы считаете себя Анной Соколовой. И что ваша история объясняет факты лучше лихорадки.
— Для начала достаточно.