— Тиль видел разбитое стекло. Содержимое выливала одна.
— Как выглядело?
— Прозрачная жидкость и серый порошок на дне. Тогда я решила, что это осадок от неправильного хранения.
Серый порошок. Чёрное стекло. Прозрачный флакон.
— Вы уничтожили два возможных образца, — сказал Ивар.
Мара не стала защищаться.
— Да.
— И молчали девять дней расследования.
— До накладной не знала, что они связаны. После склянки Берга боялась, что любое упоминание сделает меня виновной раньше проверки.
— Оно и сейчас делает вас подозреваемой, — сказал я.
Она встретила мой взгляд.
— Знаю.
Лея закрыла чернильницу.
— Я внесу показание. За уничтожение до начала дела ответственности нет, если не докажут, что вы знали о преступлении. Сокрытие сведений осложнит защиту.
— Понимаю.
— Есть ещё что-то?
— В первые две недели я выбросила плесневелые травы, три испорченные мази и старую кровь в запаянных ампулах. Всё записано общими категориями. Я не знала, чья кровь.
Ивар выдохнул через нос.
— Очень удобно не знать.
— Достаточно, — сказал я.
— Северин, мы потеряли доказательства.
— До начала расследования. Она сообщила сейчас, когда появилась связь.
— После прямого вопроса.
— Как и я.
Ивар нахмурился.
Я достал журнал симптомов. Он лежал в кармане сюртука, потому что после Кайрской Мара вернула мне для ежедневных записей.
— Первый холод начался за три недели до обыска. Второй приступ — через пять дней. Я не сообщил ни тебе, ни Орсе, ни комиссии. Продолжал принимать Огненную соль и проверять форму. Если бы обратился сразу, у нас была бы моя кровь до тяжёлой стадии и старый флакон 47-Б.
— Вы не знали, что это яд, — сказала Мара.
— Вы тоже.
— Это не отменяет ошибку.