— Вы именно в ней. Просто пока стоите у прилавка.
Холод тронул основание шеи.
Я сжал пальцы в перчатке. В торговом зале было тепло: под окном гудела чугунная печь, на стекле оседал пар. Ивар расстегнул шинель. У Тиля покраснели щёки от беготни. Только мне стало холодно.
Это началось три недели назад. Сначала на рассвете мёрзли руки. Потом дважды не удалось удержать огонь на тренировке. Я отменил полёты, сославшись на работу комиссии. Вчера, когда Берг забился в судорогах, холод добрался до груди.
Я не сообщил врачу. Военные врачи умели хранить тайны, пока в деле не появлялась непригодность командующего.
— Генерал? — тихо позвал Ивар.
— Продолжайте обыск.
Слова вышли ровно. Я положил ладонь на прилавок, будто рассматривал клеймо. Под перчаткой дерево казалось горячим.
Мара смотрела не на моё лицо — на пальцы. Потом на ворот мундира.
— Когда вы в последний раз ели?
— Это относится к допросу?
— Пока нет.
Она обошла прилавок. Я выпрямился.
— Вернитесь на своё место.
— У вас дрожит левая рука.
— Я сказал…
Вдох оборвался посередине.
Грудь сдавило так, словно поверх мундира затянули ремни упряжи. Я попытался набрать воздух ещё раз. Получилось хуже. По позвоночнику прошёл холод, а следом хлынул жар — короткий, бесполезный, не достигший кожи.
Чёрная склянка расплылась перед глазами.
Ивар оказался рядом.
— Северин.
Он обращался ко мне по имени только без свидетелей или когда считал, что я умираю.
— Всем отойти, — приказала Мара.
— Врача, — бросил Ивар дознавателю. — Немедленно.
— Никакой камфары! — Мара перехватила руку майора, когда тот полез во внутренний карман. — Что вы собирались ему дать?
— Сердечные капли.
— Уберите.
— Это военный препарат.
— А я аптекарь. Уберите, если не хотите закончить приступ за него.
Ивар мог одним движением оттолкнуть её к стене. Вместо этого посмотрел на меня.