Лея опечатала результаты. Намерение ещё требовало суда, но «ошибка» стала слишком точной, чтобы оставаться правдоподобной.
— Если влить после лишайника, он загонит освобождённое связующее обратно в сердцевину, — сказала Орса. — Только быстрее.
— Насколько? — спросил Ивар.
— При текущем уровне Северина — остановка огня в течение нескольких минут.
Я сидел у стены аптеки под двумя пледами. За последние сутки температура ни разу не поднялась выше тридцати четырёх. Металлический вкус не исчезал даже после воды. В глазах серые прожилки достигли белков.
— Значит, коробка предназначена для убийства, — сказал Ивар.
— Предназначение доказывает не состав, а действия отправителя, — ответила Мара. — Но применить по инструкции безопасно нельзя.
Лея изучила бумаги.
— Печать Таля настоящая?
— Матрица совпадает, — сказал Ивар. — Он может заявить о подмене после отправки.
— Поэтому курьера уже задержали. Он получил коробку из рук личного секретаря Таля. Секретарь отрицает, что знал содержимое.
— А Таль? — спросил я.
— Сообщил, что формулу готовил цеховой врач по данным Орсы, а стабилизатор попал из-за ошибки маркировки. Предложил немедленно заменить.
Мара сняла перчатки.
— Ошибка повторяет подменённый реактив на экзамене и жидкость из подпольной лаборатории. У растворителя тот же резонансный след.
— Связь с производством есть, — сказала Лея. — Намерение всё ещё придётся доказывать.
Я посмотрел на три безупречных флакона. Таль прислал смерть в коробке, которая выглядела убедительнее нашего настоящего лекарства.
— Используем, — сказал я.
Ивар резко повернулся.
— Что?
— Объявим, что принял. Через несколько минут умер. Таль и Роут решат, что главного свидетеля нет, а Мара допустила ошибку.
— Вы предлагаете инсценировать смерть, — сказала Лея.
— Предлагаю обсудить. Решение ваше.
Мара посмотрела на меня поверх стола.
— Сначала настоящее противоядие. Без него инсценировать скоро будет нечего.
За два дня она и Орса взяли три контрольные пробы. Серый рисунок рос быстрее расчёта. Уровень связующего определили в сорок семь условных единиц. Для первой ступени требовалось девять мер и две пятых чистого лишайника. Ошибка больше одной пятой становилась опасной.
Первую кровь взяли утром двадцать третьего дня, вторую — вечером, третью — перед рассветом двадцать пятого. Между пробами я находился в доме Орсы: без лестниц, заседаний и попыток работать стоя. Даже так уровень вырос на четыре единицы.
На вторую ночь сердцевина перестала отвечать на холод полностью. Раньше я хотя бы чувствовал место, где должен появиться огонь. Теперь под грудиной оставалась тяжесть. Пульс падал во сне до двадцати восьми.
Мара приходила для проб и расчётов. Работала рядом, говорила со мной о дозах и симптомах, но после окончания уходила в аптеку. Письменное соглашение соблюдалось точнее любого личного обещания.
После третьей пробы я попросил бумагу.