У нас в доме все неудобные люди почему-то сами куда-то уезжали.
Я вцепилась пальцами в край одеяла.
— Какой сегодня день?
Нелли моргнула.
— Двадцать седьмой день месяца ворона, миледи.
— Год.
— Семьсот двенадцатый от коронации Аларда.
Воздух будто кончился.
Семьсот двенадцатый.
Восемь лет.
До казни — восемь лет.
До брака с Кассианом — три года.
До возвращения Ливии в мою жизнь — четыре дня.
До письма дяди Адриана, которое я в прошлой жизни сожгла, — один день.
Я закрыла глаза.
Потом открыла.
Комната никуда не исчезла.
Нелли стояла у двери и смотрела на меня так, будто ждала приказа позвать лекаря, священника или сразу гробовщика.
— Миледи? Вам дурно?
Я посмотрела в зеркало напротив кровати.
Из отражения на меня смотрела девятнадцатилетняя девушка. Бледная, слишком тонкая, с длинными серебристо-русыми волосами и глазами цвета зимнего моря. Ещё без тюремной худобы. Ещё без пустоты во взгляде. Ещё без привычки ждать разрешения на вдох.
Живая.
Я медленно коснулась шеи.
Кожа тёплая.
Целая.
Губы дрогнули.
Не улыбка.
Оскал.
Нелли попятилась.
— Позови камеристку, — сказала я.