Сначала был крик. Мужской. Сорванный. Такой страшный, что толпа замолчала даже во сне, если кто-то там потом смог спать.
Потом площадь перевернулась.
Серое небо стало чёрным. Чёрное — белым. Белый ворон расправил крылья над моим лицом.
Я падала не вниз.
Назад.
Сквозь холод. Сквозь боль. Сквозь голоса, которые уже не имели власти.
Я должна была понять раньше.
Я должна была читать письма сама.
Я должна была верить не ласковым словам, а тем, кто приходил без выгоды.
Последней мыслью стало не имя Кассиана. Не лицо Ливии. Не слёзы матери.
Каэль.
Я открыла глаза.
Надо мной висел шёлковый балдахин цвета утреннего жемчуга.
Я лежала в своей старой спальне в доме Элсмеров.
Не в тюрьме.
Не на площади.
На запястьях не было цепей. Я резко подняла руки к лицу и едва не рассмеялась. Кожа целая. Ни ожогов, ни следов серебра. Шея тоже не болела. Сердце билось так громко, будто кто-то запер в груди испуганную птицу.
Я села слишком быстро. Перед глазами потемнело.
Комната была прежней.
Белые занавеси. Узкий письменный стол у окна. Фарфоровая ваза с розами. Розы — любимые цветы матери. Я всегда ненавидела их запах и никогда не говорила вслух. В доме Элсмеров не любили лишней честности.
На туалетном столике лежала щётка с перламутровой ручкой. Рядом — раскрытая книга с закладкой. Моя книга. Та самая, которую я читала в девятнадцать лет и бросила на середине, потому что Кассиан прислал первое приглашение на прогулку.
Кассиан.
Я посмотрела на левую руку.
Безымянный палец был пуст.
Без кольца Морвенов.
Дверь распахнулась.
— Леди Элиана, вы проснулись?
В комнату вбежала служанка с подносом. Совсем юная. Рыжеватые волосы выбились из-под чепца, на рукаве пятно от чая.
Нелли.
Я помнила её старше, бледнее, с испуганными глазами. Через три года её обвинят в краже броши Селесты. Через неделю после позорного увольнения она исчезнет. Мне скажут, что девушка сама уехала к родственникам.