За одну только такую малость можно было простить многое. Жалость унижает хуже грязи. Каэль смотрел так, будто я всё ещё человек. Всё ещё могу злиться. Всё ещё могу ненавидеть. Всё ещё могу выбирать, пусть даже выбор сократился до последнего вдоха.
— Я должен был вмешаться раньше, — сказал он. — Восемь лет назад. В день, когда ты выбрала его.
Кассиан резко выдохнул.
— Уведите его.
Тени у ног Каэля поднялись. На миг площадь потемнела, будто небо провалилось ниже крыш. Стражники отступили. Кто-то закричал. Ливия спряталась за Кассиана, но он не сразу положил руку ей на плечо.
Я вдруг поняла простую вещь.
Мой муж боялся.
Не меня. Не суда. Не скандала.
Каэля.
— Я не просила спасать меня, — сказала я.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Каэль усмехнулся. Улыбка вышла плохая. Горькая. Почти злая.
— Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался твоей казни.
Мне нечего было ответить.
Потому что правда всегда звучит грубо, когда приходит без приглашения.
Судья поднял руку.
На башне ударил колокол.
Раз.
Толпа затихла сразу. Даже ветер, кажется, притворился воспитанным.
Два.
Каэль шагнул ко мне, но цепи на моих запястьях вспыхнули серебром. Магия суда. Закон, вплетённый в металл. Такие цепи нельзя было разорвать простой силой, даже теневой.
Три.
Я повернулась к матери.
Селеста плакала. Красиво, беззвучно. Рован держал её под руку.
— Мама, — сказала я.
Она зажмурилась.
Ни слова.
Вот и всё.
Иногда человек умирает не от клинка. Иногда достаточно, чтобы мать закрыла глаза.