Она попробовала. Сосредоточилась на серебряной нити, связывающей её с Сумраком. Представила её как дверь — высокую, арочную, из тёмного дерева, с янтарной ручкой. Протянула мысленную руку. Повернула ручку.
И мир взорвался.
В глазах помутилось. В голову ударила волна — горячая, ошеломляющая, полная образов, звуков, запахов, которых она не могла распознать. Она видела небо — но какое-то другое, более яркое, более глубокое. Видела сосны — но они расплывались, двоились, сливались в зелёную массу. Слышала шум ветра — но он был громче, резче, как будто в уши вставили воронки. А запахи… запахов было столько, что голова закружилась. Хвоя, влажная земля, мышь где-то под корнями, дым из трубы сторожки, застарелый пот Радомира, её собственный страх.
Она закричала — не от боли, а от неожиданности. Попыталась открыть глаза — и не смогла. Попыталась разорвать связь — и не смогла. Мир вращался, дрожал, расплывался, и где-то в этом хаосе билось огромное, сильное сердце — сердце Сумрака.
— Дыши! — голос Радомира пробился сквозь шум. — Медленно! Раз-два! Возьми под контроль!
Она вцепилась в этот голос, как утопающий вцепляется в брошенную верёвку. Дыши. Раз-два. Раз-два. Сердце Сумрака замедлилось — или это её сердце замедлилось? Они бились в одном ритме. Она перестала бороться с потоком образов и позволила им течь сквозь неё. И постепенно хаос начал упорядочиваться.
Картинка прояснилась.
Она увидела поляну. Себя — маленькую фигурку, сидящую на поваленном дереве с закрытыми глазами. Увидела Радомира, стоящего рядом с посохом. Увидела каждую иголку на соснах, каждую трещинку на коре, каждую ворону, пролетающую над лесом.
Она видела глазами Сумрака.
— Получилось? — спросил Радомир, и она услышала его голос дважды — один раз ушами, другой раз ушами Сумрака, и это было странно, как эхо.
— Получилось, — прошептала она. — Я вижу. Я вижу всё.
— Хорошо. Теперь двигайся.
— Как?
— Он — твои крылья. Ты — его воля. Скажи ему — лети.
Она сосредоточилась. Сказала — не словами, а желанием, образом, толчком воли. И Сумрак взлетел.
Ощущение было ошеломляющим — как будто она сама оторвалась от земли. Поляна ушла вниз, сосны стали маленькими, сторожка превратилась в игрушечный домик. Ветер бил в лицо — или не в лицо? В перья? Она уже не различала, где её тело, а где тело филина. Они были одним целым.
— Разворачивайся! — крикнул Радомир снизу. — Лети на север!
Она развернулась. Лес расстилался под ней бесконечным зелёным ковром, прорезанным нитками ручьёв и проплешинами болот. На севере темнела деревня — крошечные домики, кузня, терем. Она видела дым из труб. Видела людей на улице — крошечные фигурки у колодца. Видела всё.
И вдруг увидела их.
На опушке леса, в полуверсте от деревни, стоял лагерь. Три тёмные фигуры сидели у костра. Рядом — кони, привязанные к деревьям. Оружие, составленное пирамидой. И один из них — высокий, в тёмном плаще — вдруг поднял голову и посмотрел прямо в небо. Прямо на неё.
Сквозь Сумрака Ярослава почувствовала чужой взгляд. Тяжёлый. Изучающий. Такой же, каким она сама смотрела на мир, когда внутри включался тот самый механизм.
Маг. Он её заметил.
— Слава! — голос Радомира был резким. — Возвращайся! Сейчас!
Она рванула обратно. Связь оборвалась — не плавно, а резко, как лопнувшая струна. Ярослава открыла глаза и обнаружила, что сидит на поваленном дереве, вцепившись в кору так, что ногти побелели. Дыхание было частым, рваным. Сердце колотилось где-то в горле.
Сумрак стоял рядом. Он тоже тяжело дышал — точнее, не дышал, а дрожал, как натянутая тетива. Перья его топорщились, глаза горели ярче обычного.
— Что ты видел? — спросила она.
— Не что, — сказала она. — Кого.
Радомир подошёл, опустился рядом на корточки.
— Ты их увидела? Чужаков?
— Да. Они на опушке. Трое. У них кони и оружие. И один из них… один меня заметил. Сквозь Сумрака. Он посмотрел прямо на меня.