Мы же рассмотрим эпитафии, упоминающие воинов, именно в контексте событийной военной истории: в первую очередь нас интересуют те надписи, которые последовательно перечисляют этапы военной службы того или иного воина, т. е. сообщают, в каких войсковых подразделениях он служил, где проходила его служба и какие должности он занимал. Мы воспринимаем такие надписи как повествовательные источники, поскольку они содержат сведения о военно-административной карьере того или иного воина, подробно расписывают, где он начал свою службу и где он её завершил.
Соответственно, разделение источников на перечисляющие и рассуждающие определило и выбор методологии, которую мы использовали в главах данной монографии. Применительно к первой главе, где доминируют сведения перечисляющих источников, мы обратились к методам т. н. аналитической философии истории, или, как её иначе называют, школы исторического нарратива. Наиболее яркий представитель этого направления в современной теории истории (можно даже сказать, классик) — американский историк Хейден Уайт, выпустивший в 1973 г. свою знаменитую хрестоматийную книгу «Метаистория. Историческое воображение в Европе XIX века»[109].
Мы не видим необходимости пересказывать содержание книги X. Уайта: за время, прошедшее с момента её публикации, она неоднократно обсуждалась, рецензировалась, по поводу идей, высказанных в этом труде, собирались конференции, круглые столы, симпозиумы и конгрессы. Позволим себе лишь выделить две идеи исследователя, которые вызвали наиболее активную дискуссию в научном сообществе: 1) история как рассказ, т. е. текст исторического исследования строится по тем же законам, что и литературное (художественное) произведение, история в этом смысле неотделима от литературы, она представляет собой разновидность художественного повествования — как и в рассказе, в историческом исследовании есть сюжет, герои (действующие лица) и структурная композиция (план повествования), выстроенная во временной последовательности; 2) X. Уайт выделил четыре способа изложения материала, которые он назвал тропами, эти тропы отражают не только цели самого историка-исследователя, но и его эстетические, литературно-художественные предпочтения, особенности его техники воображения: роман, трагедия, комедия, сатира.
Примечательно, что по своим методологическим принципам школа исторического нарратива если не противостоит, то, по крайней мере, противоположна методам школы Анналов: как отметил Ф. Досс, к началу 1970-х гг. представители школы Анналов повсеместно придерживались идей структурализма, т. е. истории структур, эти исследователи (главным образом, Э. Ле Руа Ладюри, Ж. Ле Гофф, Ж. Ревель, Ж. Дюби, А. Бюргье) полагали, что быстрые и нарастающие изменения в обществе не играют значительной роли в понимании исторических процессов. Как проследил Ф. Досс, к началу 1970-х гг. знаменитая идея «долгой продолжительности» (la longue durée), высказанная Ф. Броделем, стала методологической основой для школы Анналов: представители этой школы видели смысл исторических процессов не в резких и ускоренных изменениях, а в периодическом воспроизведении социально-экономических, политических и духовных структур[110].
Тем не менее через двадцать лет, к концу 1980-х — началу 1990-х гг., в теоретических рассуждениях историков школы Анналов постепенно наметились серьезные изменения: как отметил К. Делакруа, под влиянием англоамериканской школы исторического нарратива ряд исследователей, и прежде всего Μ. Гоше, предложили отказаться от изучения структурных объектов и вернуться к рассказу, т. е. к событийной истории. По мнению Μ. Гоше, изучение событий, под которыми он понимал сюжеты политической истории, позволило бы существенно обновить методологические принципы школы Анналов и вывести её из затяжного кризиса, в котором она пребывала к концу 1980-х гг.[111]
Соответственно, в современной франкоязычной исследовательской литературе, посвященной проблемам теории истории, высказываются новые оценки и предлагаются новые подходы к осмыслению методов событийной истории. В частности, Μ. Зарадэ подчеркнула, что при изучении любого события, произошедшего в прошлом, историк, как правило, выполняет три функции: 1) первоначально, на основании сведений источников, он рассматривает, как то или иное событие воспринимали сами его участники; 2) затем он предлагает свое описание события; 3) дает ему свою оценку, т. е. устанавливает причинно-следственную связь между событиями[112].
Идея возврата к событию, провозглашенная среди сторонников школы Анналов на рубеже 1980-х и 1990-х гг., позволила современным франкоязычным исследователям пересмотреть даже само значение слова «событие» и найти новые методы анализа событийной истории. Так, Μ. Бертран полагает, что любые события прошлого можно разделить на две категории, в зависимости от методологического подхода и сюжетных приоритетов самого исследователя: 1) события повседневной жизни отдельного человека или целой группы общества и 2) события политической истории. События повседневной жизни, по мнению Μ. Бертрана, как раз и повторяются (воспроизводятся) через определенные промежутки времени, развитие таких событий происходит замедленными темпами и движется циклично, по замкнутому кругу.
И, наоборот, по мнению исследователя, события политической истории представляют собой уникальные, единичные действия людей, которые не повторяются с течением времени, такие события резко и кардинально меняют жизнь всего общества, их развитие разворачивается ускоренными темпами[113].
Следовательно, Μ. Бертран полагает, что любой сюжет (точнее — объект) исторической науки можно рассматривать как событие, любая история является событийной в том смысле, что любой исторический процесс так или иначе состоит из событий, основан на некоем событийном ряде. Другой вопрос, что восстановление хронологической последовательности событий — это вопрос, относящийся, скорее, к области политической, а не к повседневной (структурной) истории.
Другими словами, идея возвращения к рассказу, которую Μ. Гоше аргументировал на рубеже 1980-х и 1990-х гг., как раз и предполагает восстановление причинно-следственной связи между событиями, поэтому не случайно сторонники школы исторического нарратива во франкоязычной исследовательской литературе уделяют значительное внимание вопросам построения сюжета и роли сюжетной линии в том или ином историческом исследовании. К. Жуо, например, отмечает, что для историка-исследователя недостаточно просто восстановить причинно-следственную связь событий, необходимо построить (сформировать) на основе этой связи некий рассказ, сюжетную линию, последовательно изложить развитие сюжета[114].
Таким образом, историк как человек рассказывающий, homo narrator, и история как рассказ — это главная идея, которой придерживаются представители и сторонники школы исторического нарратива, для них принципиально важно рассмотреть и определить, как именно историк формулирует (составляет) свой рассказ, т. е. текст своего исследования, как он выстраивает его структурно-композиционный план. Ключевой вопрос методологии данной школы — не содержание, а форма рассказа, главная задача состоит в том, чтобы показать органичную связь истории и литературоведения, обосновать необходимость применения методов литературоведения в историческом исследовании.
В современной немецкоязычной исследовательской литературе, посвященной школе исторического нарратива, значительное внимание уделяется уже не соотношению структуры и события, как во франкоязычной теории истории, а вопросу о типологии (классификации) самих описательных высказываний, с помощью которых историк формулирует свой рассказ. Ю. Штрауб отмечает, что повествовательные высказывания историка в первую очередь сообщают даже не столько о событиях, сколько о намерениях (мотивах) людей: какие цели люди перед собой ставили, как они достигали или не достигали их в процессе своей деятельности, как меняли свои цели в зависимости от обстоятельств. Для Ю. Штрауба повествование историка — это перечисление намерений и действий людей, повествовательные предложения историка показывают причинно-следственную связь между намерениями и действиями исторических персонажей[115].
Й. Гретляйн, следуя точке зрения американского историка А. Данто, одного из основоположников школы исторического нарратива, пришел к выводу, что каждая повествовательная фраза историка несет в себе информацию по меньшей мере о двух событиях, отделенных друг от друга определенным промежутком времени, т. е. одно из этих событий произошло в более ранний, а другое — в более поздний период времени (например, фраза «Тридцатилетняя война началась в 1618 году» сразу сообщает не только о том, когда началась война, но и о том, когда она завершилась, т. е. в 1648 г.)[116].
Как признал Х.-Ю. Пандель, без процедуры перечисления сами события представляют собой хаотичный набор сведений различных источников, благодаря же перечислению историк восстанавливает ход событий и наделяет этот событийный ряд некой внутренней закономерностью[117]. В связи с вопросом о роли повествовательных процедур современная немецкоязычная теория истории обращает внимание и на отличительные признаки исторического исследования: так, Ст. Йегер, Х.-Ю. Герц и К. Лоренц полагают, что повествование историка в любом случае основано на методе аргументации, т. е. историк не просто перечисляет события, но доказывает достоверность своей версии событий. В этом смысле Х.-Ю. Герц предпочитает говорить даже о документальном стиле повествования историка, т. е. историк всегда показывает, из каких текстов (документов) он взял свои сведения и почему он сопоставляет сведения именно этих текстов, а не других[118].
Как подчеркнул А. Рют, повествование историка находится под его же собственным контролем, т. е. историк не просто утвердительно говорит о чем-либо, наподобие пророка, но четко объясняет читателю, с помощью каких методов и какой теории он сделал свои выводы[119]
Но, в отличие от франко– и немецкоязычных коллег, изучающих методы школы исторического нарратива, мы не будем классифицировать события, рассмотренные в нашей монографии, и не будем классифицировать описательные (повествовательные) предложения, из которых состоит наш текст. Подобные процедуры имеют смысл, когда речь идет о характеристике стиля и языка того или иного исследования, но не тех методов, с помощью которых изложен сам фактический материал. Подчеркнем: перечисленные выше исследователи изучают тексты современных исторических исследований и предлагают классификацию этих текстов, но они не применяют методы школы исторического нарратива для изучения конкретных тематических сюжетов событийной истории', мы же, наоборот, считаем, что методы этой школы необходимо не просто изучать, но и применять в процессе сюжетно-тематического исследования', соответственно, сейчас мы хотели бы показать читателю, как мы будем применять такие методы в первой главе нашей монографии.
Методы школы исторического нарратива, изучающей механизмы перечисления событий в труде историка, как нельзя лучше отвечают целям и задачам первой главы, которая полностью основана на источниках из условной группы «перечисление». Соответственно, наблюдения австрийского филолога-лингвиста Μ. Флудерник, работающей в рамках традиций нарратологии и школы исторического нарратива, в свою очередь, позволили нам сформулировать наши методы изложения сведений в первой главе, т. е. наши собственные механизмы повествования о событиях позднеримской военной истории.
По мнению Μ. Флудерник, активно изучающей английскую средневековую художественную литературу, современная теория нарратива в первую очередь должна ставить вопрос о том, как (1) автор вводил и менял в ходе своего повествования действующих лиц и как (2) он менял эпизоды (события, происшествия, картины) своего повествования, по сути — как он переходил от одного места действия (сцены) к другому. Как полагает Μ. Флудерник, изменения в наборе действующих лиц и последовательный переход от одного эпизода к другому во времени как раз и составляют ключевые механизмы процедуры повествования в любом литературном произведении. Перемещения действующих лиц во времени и пространстве, движение от одной сюжетной линии к другой, определенные перестановки в текущем месте действия или полная перемена места действия (ситуации) — таковы, согласно точке зрения Μ. Флудерник, структурные механизмы повествования в тексте любого произведения художественной литературы[120].
Следуя позиции Μ. Флудерник, Μ. Шток отметил, что сюжет любого литературного произведения можно определить как «общую совокупность мотива повествования в его логической, причинно-временной связи», т. е., другими словами, меняя персонажей и эпизоды, писатель как раз и осуществляет саму процедуру перечисления, последовательного изложения событий[121]. По мнению X. Блоймера, сюжет литературного произведения в большей степени все же представляет собой описание различных способов взаимодействия между героями произведения: линии поведения героев выстраиваются по принципу противопоставления, т. е. друг — враг, положительный герой (протагонист) — отрицательный герой (антагонист) повествования. По мысли X. Блоймера, сюжет — это фактически совокупность различных взаимоотношений между положительными и отрицательными персонажами, набор эпизодов (сцен), где показаны эти взаимоотношения, динамика взаимоотношений определяет и динамику сюжета[122].
Еще один ключевой термин, который используют Μ. Флудерник и сторонники её метода, — фокализация, т. е. изложение событий с точки зрения того или иного действующего лица, впервые данный термин был введен в научный оборот французским литературоведом Ж. Женеттом. Следуя типологии, предложенной Ж. Женеттом, Μ. Флудерник выделяет несколько видов фокализации: 1) т. н. нулевую фокализацию, когда автор произведения дает исключительно свою версию событий, произвольно меняя мысли и действия персонажей, свободно и неограниченно распоряжаясь набором персонажей; 2) внутреннюю фокализацию, когда события изложены с позиций внутреннего мира одного из действующих лиц: при таком способе подробно перечисляются не только события внешнего мира, какими их видит герой произведения, но и его внутренние размышления по поводу этих событий; 3) внешнюю фокализацию, когда один герой сообщает только о внешних действиях (поступках) другого героя, без анализа его внутренней, мыслительной деятельности[123].
Естественно, признавая некоторую условность (схематичность) такого деления, Μ. Флудерник полагает, что сам механизм фокализации, сочетание и взаимодействие её видов оказывают серьезное влияние на динамику повествования, служат инструментами перехода от одного эпизода к другому. По сути, как подчеркивает Μ. Флудерник, механизм фокализации упорядочивает процесс повествования, фокализация даже управляет повествованием, придает перечислению событий логику временной последовательности.
Следовательно, мы считаем, что содержанию и специфике первой главы нашей работы в наибольшей степени соответствуют три метода техники повествования (можно даже сказать шире — повествовательного искусства), рассмотренные и выявленные Μ. Флудерник: 1) смена действующих лиц, 2) переход от одного эпизода к другому и 3) смена фокализации. Ф. Каррар, подвергнув критике точку зрения Μ. Флудерник, отметил, что механизмы повествования, которые она раскрыла, применимы далеко не ко всем видам исторических исследований, поскольку не каждое историческое исследование ставит целью последовательное изложение событий. Ф. Каррар выделил два вида исторических исследований, весьма характерных для школы Анналов, эти виды он условно назвал «стадиальным нарративом» (stage narrative) и «картой» (tableau).
Первый из названных видов, по мысли Ф. Каррара, представляет собой последовательное изложение стадий (этапов) развития определенной мысли, идеи об устройстве мироздания и человеческой деятельности — в качестве примера можно привести, например, знаменитую книгу Ф. Арьеса «Человек перед лицом смерти», в которой французский историк рассмотрел, как в течение Средних веков поэтапно менялось отношение людей к смерти. Смысл второго историографического стиля, по мнению Ф. Каррара, заключается в синхронном обозрении различных сторон жизни общества (торговля, политика, демография, производительные силы, культура) в четко определенный узкий промежуток времени, как, например, в одной из ранних книг Ф. Броделя «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II». Историк, работающий в рамках методики «карты», концентрирует свое внимание на внутреннем устройстве общества в определенный период его развития. Как заключил Ф. Каррар, методика «карты» предполагает обзор ситуации, сложившейся к определенному моменту времени, и не предполагает последовательного изложения событий[124].
Тем не менее, возражая рассуждениям Ф. Каррара и, наоборот, поддерживая методику Μ. Флудерник, отметим, что наша тема как раз и предполагает последовательное изложение событий, более того, она основана на процедуре повествования, последовательное изложение событий военной истории создает структурно-композиционный план нашей работы. Но самое главное — с небольшими модификациями, связанными со спецификой исторической науки, сам сюжет нашей работы позволяет применить к процессу повествования те методы, выявленные и сформулированные Μ. Флудерник. Точнее, сама специфика темы нашей монографии позволяет организовать процесс повествования в соответствии с методами, предложенными Μ. Флудерник.
Напомним, под событием мы понимаем любое упоминание о том или ином войсковом подразделении в том или ином источнике, соответственно, фокализация в применении к процессу повествования в нашем труде подразумевает сопоставление сведений разных источников об одном и том же подразделении или об одной и той же группе подразделений. Другими словами, фокализация, в нашем понимании, — это сочетание и сравнение сведений источников о том или ином подразделении, по сути — воссоздание единой, непротиворечивой и упорядоченной связи событий, раскрывающей историю того или иного подразделения. Сопоставляя сведения об одном и том же войсковом подразделении, содержащиеся в разных источниках, мы, по сути, будем сопоставлять и сравнивать разные версии событий, связанных с историей одного и того же подразделения. А значит, наша главная задача заключается в согласовании этих сведений, в подведении их к какому-то общему знаменателю, единой и общей итоговой сумме.
Следовательно, в рамках данного сопоставления мы будем рассматривать в качестве отправной ту версию событий, которая представлена в надписях, другими словами, мы будем воссоздавать историю того или иного подразделения на основе сведений надписей. В самом деле, надпись, упоминающая о том или ином войсковом подразделении, составлялась либо родственниками воина, который служил в этом подразделении, либо его непосредственными сослуживцами, либо жителями города, где размещался воин или его войсковая часть.
Другими словами, эпиграфические документы, упоминающие войсковые подразделения, создавались если не очевидцами, то, по крайней мере, современниками событий, которые прямо или опосредованно контактировали с воинами подразделений и, следовательно, знали официальное название каждого подразделения, его ранг и место расположения. А значит, сведения надписей послужат нам отправным пунктом для изложения событий, дополнительным же материалом послужат сведения Аммиана Марцеллина и других повествовательных источников.
То есть для реконструкции истории каждого подразделения сначала мы рассмотрим сведения надписей, а затем перейдем к сведениям Аммиана, если его труд содержит какие-либо упоминания об этом же подразделении. Сопоставив сведения эпиграфических источников и Аммиана, мы перейдем к анализу сведений других повествовательных источников; если же Аммиан ничего не говорит об интересующем нас подразделении, мы сразу рассмотрим сведения других повествовательных источников.
Соответственно, картина событий, показывающая историю подразделения, как раз и будет представлять собой некий условный эпизод (сцену, место действия, ситуацию), в котором главными действующими лицами будут выступать сами войсковые подразделения, их рядовые воины, командный состав, и, конечно же, императоры, возглавлявшие всю армию и осуществлявшие верховное руководство всей военной кампанией.
Как результат, смена эпизодов (сюжетов) и действующих лиц (исторических персонажей) будет осуществляться при переходе от одного войскового подразделения к другому, следовательно, сочетание нескольких видов фокализации, а также смена эпизодов и действующих лиц как раз и будут служить для нас основными механизмами нашего повествования в первой главе. В этой связи логичными кажутся слова А. Нюннинга, который проницательно заметил, что между историческими исследованиями и художественной литературой есть одна общая черта, своеобразная точка сближения, на которую обратила внимание только постмодернистская теория истории: с одной стороны, множественность конкурирующих друг с другом перспектив, т. е. версий развития событий, а с другой — необходимость объединения этих версий, создания непротиворечивой картины событий[125].
[109] White H. Metahistory. The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore; London, 1973. Русский перевод: УайтХ. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / пер. с англ, под ред. Е. Г. Трубиной и В. В. Харитонова. Екатеринбург, 2002.
[110] Dosse F. Renaissance de l'événement: Un défi pour l'historien; Entre sphynx et phénix. Paris, 2010. P. 70–71.
[111] Delacroix Chr. La falaise et le ravage. Histoire du “tournant critique”// Espaces Temps. 1995. Vol. 59–61. P. 89–90.
[112] Zarader Μ. L'événement, entre phénoménologie et histoire// Tijdschrift voor Filo-sofie. 2004. Jaarg. 66/2. P. 308–313.
[113] Bertrand Μ. “Penser l'événement” en histoire: mise en perspective d'un retour en grâce// Bifurcations: Les sciences sociales face aux ruptures et à l'événement / Ed. par Μ. Grossetti, Μ. Bessin, Cl. Bidart. Paris, 2009. P. 37, 40, 47.
[114] Jouhaud Chr., Ribard D. Evénement, événementialité, traces//Recherches de Science Religieuse. 2014. T. 102/1. P. 65–66.
[115] Straub J. Erzähltheorie/Narration // Handbuch Qualitative Forschung in der Psychologie / Hrsg, von G. Mey K. Mruck. Wiesbaden, 2010. S. 143.
[116] Grethlein J. “Narrative Referenz”. Erfahrungshaftigkeit und Erzählung// Erfahrung und Geschichte. Historische Sinnbildung im Pränarrativen / Hrsg, von Th. Breyer, D. Creutz. Berlin; N. Y., 2010. S. 28. См. также: Meuter N. Geschichten erzählen, Geschichten analysieren. Das narrativistische Paradigma in der Kulturwissenschaften // Handbuch der Kulturwissenschaften. Bd. 2: Paradigmen und Disziplinen / Hrsg, von Fr. Jaeger, J. Straub. Stuttgart, 2004. S. 144–145; Frings A. Erklären und Erzählen: Narrative Erklärungen historischer Sachverhalte // Erzählen, Erklären, Verstehen. Beiträge zur Wissenschaftstheorie und Methodologie der Historischen Kulturwissenschaften / Hrsg, von A. Frings, J. Marx. Berlin; N. Y.,2008. S. 130–132, 136, 148.
[117] Pandel H. M. Die wechselseitigen Erfahrungen von Erzähler und Zuhörer im Prozess des historischen Erzählens // Erfahrung und Geschichte. Historische Sinnbildung im Pränarrativen / Hrsg. von Th. Breyer, D. Creutz. Berlin/N.Y., 2010. S. 95.
[118] Jaeger St. Erzählen im historiographischen Diskurs// Wirklichkeitserzählungen. Felder, Formen und Funktionen nicht-literarischen Erzählens / Hrsg, von Chr. Klein, Μ. Martinez. Stuttgart, 2009. S. 110, 113, 119; GoertzH.-J. Abschied von “historischer Wirklichkeit”. Das Realismusproblem in der Geschichtswissenschaft// Konstruktion von Wirklichkeit. Beiträge aus geschichtstheoretischer, philosophischer und theologischer Perspektive / Hrsg, von J. Schröter, A. Eddelbüttel. Berlin; N. Y., 2004. S. 5–6, 15; Lorenz Chr. Kann Geschichte wahr sein? Zu den narrativen Geschichtsphilosophien von Heyden White und Frank Ankersmit// Konstruktion von Wirklichkeit. Beiträge aus geschichtstheoretischer, philosophischer und theologischer Perspektive / Hrsg, von J. Schröter, A. Eddelbüttel. Berlin; N. Y., 2004. S. 57–58.
[119] Rüth A. Narrativität in der wissenschaftlichen Geschichtsschreibung// Narrativität als Begriff. Analysen und Anwendungsbeispiele zwischen philologischer und anthropologischer Orientierung / Hrsg, von Μ. Aumüller. Berlin; Boston, 2012. S. 34.
[120] Fludernik M. The Diachronization of Narratology// Narrative. 2003. Vol. 11/3. P. 333–338, 343–344. См. также: Jannidis F. Figur und Person. Beitrag zu einer historischen Narratologie. Berlin; N. Y., 2004. S. 132–133, 198, 207.
[121] Stock Μ. Figur: Zu einem Kernproblem historischer Narratologie // Historische Narratologie: Mediävistische Perspektiven/ Hrsg, von H. Haferland and Μ. Meyer. Berlin; N. Y.,2010. S. 191.
[122] Bleumer Н. Historische Narratologie // Literatur– und Kulturtheorien in der Germanistischen Mediävistik. Ein Handbuch / Hrsg, von Chr. Ackermann, Μ. Egerding. Berlin; N. Y.,2015. S. 221.
[123] Carrard Ph. Historiographie Discourse and Narratology: A Footnote to Fludernik's Work on Factual Narrative // How to do Things with Narrative: cognitive and diachronic Perspectives / Ed. by J. Alber, G. Olson. Berlin; Boston, 2018. P. 133–137. См. также: Carrard Ph. History as a Kind of Writing: Textual Strategies in Contemporary French Historiography. Chicago, 2017. P. 24–29, 31, 34–35, 44–45, 48.
[124] Carrard Ph. Historiographic Discourse and Narratology: A Footnote to Fludernik's Work on Factual Narrative // How to do Things with Narrative: cognitive and diachronic Perspectives / Ed. by J. Alber, G. Olson. Berlin; Boston, 2018. P. 133–137. См. также: Carrard Ph. History as a Kind of Writing: Textual Strategies in Contemporary French Historiography. Chicago, 2017. P. 24–29, 31, 34–35, 44–45, 48. В этой связи заметим, что представитель другой национальной исследовательской традиции — немецкий историк А. Рют, изучающий труды представителей школы «Анналов» с позиций методов англо-американской теории истории, весьма иронично высказался по поводу подобных текстовых предпочтений (стратегий) французских историков — по его мнению, пристрастие французских историков к изучению структур, а не событий обернулось тем, что в их трудах люди, т. е. реальные носители и вершители исторических процессов, оказались простыми пленниками (Gefangene) абстрактных структур, о которых сами персонажи исторических источников не имели ни малейшего представления и, естественно, даже не догадывались об их существовании! См.: Rüth А. Erzählte Geschichte: Narrative Strukturen in der Französischen Annales — Geschichtsschreibung. Berlin, 2005. S. 185, 187.
[125] Nünning A. Where Historiographical Metafiction and Narratology Meet: Towards an Applied Cultural Narratology // Style. 2004. Vol. 38/3. P. 365.